После неожиданно успешной приемки огнестрельного оружия и видя, как дела Клана Нищих в префектуре Хэси идут в гору, Цзи Янь почувствовал, как его натянутые до предела нервы наконец-то немного расслабились. Все процессы были четко отлажены, а Ши Мэн, Ли Сювэнь и остальные безукоризненно справлялись со своими обязанностями.
Теперь, когда тылы были надежно прикрыты, он смог временно вырваться из бесконечной рутины, чтобы приступить к плану, который давно вынашивал в своей голове — устроить этому миру культиваторов небольшую «встряску» в сфере идей и знаний!
Поэтому в последующие дни Цзи Янь заперся в своих покоях на заднем дворе Башни Истинного Вкуса, с головой уйдя в безумное «изобретение велосипеда». Стол, пол и даже кровать оказались погребены под ворохом исписанных листов. Свежие записи с еще не просохшими чернилами вперемешку с до неузнаваемости исчерканными черновиками усеяли всё пространство. В комнате витал густой аромат туши и крепкого чая, а углы были завалены скомканными бумажными шариками — следами приступов ярости творца.
За дверью шумел постепенно оживающий рынок префектуры Хэси, а внутри раскинулось «безмолвное поле боя». Цзи Янь, склонившись над столом, вел отчаянную схватку с обрывками школьной программы, которую давным-давно благополучно забыл. То он хмурился и стучал кончиком кисти по лбу, тщетно пытаясь выскрести из недр памяти какую-нибудь расплывчатую формулу, то вдруг его озаряло — кисть летала по бумаге, а на губах расцветала самодовольная ухмылка, словно он только что взял штурмом неприступную цитадель науки.
Окружающие к подобному поведению уже привыкли. Каждый раз, когда Цзи Янь выкидывал нечто подобное, это гарантированно означало, что вскоре он явит миру очередное сногсшибательное чудо. От них же требовалось лишь одно: пока лидер находится в «уединении», продолжать исправно делать свою работу.
Единственным исключением стала Лин Шуан. Она больше не стояла безмолвным истуканом за дверью, а совершенно естественно взяла на себя часть прежних обязанностей Чжао Цинъи: приносила чай, наводила порядок и время от времени, по просьбе Цзи Яня, искала в архивах сведения о географии, обычаях и даже древних легендах Великой Инь. Девушка двигалась с изящной легкостью, стараясь не издать ни звука, чтобы не спугнуть мысль юноши. Одно только ее присутствие наполняло этот захламленный кабинет небывалым теплом.
Их отношения изменились, и формат общения закономерно стал иным. Защита, которую обеспечивала Лин Шуан, перестала быть просто служебным долгом, обогатившись трепетной заботой о самом близком человеке.
Она молча подмечала его привычку бессознательно крутить кисть в пальцах во время раздумий, а когда после долгих бессонных ночей его глаза краснели от усталости, вовремя подавала чашку идеально заваренного чая или прохладное влажное полотенце.
— Жена, как думаешь, если я вывалю все это на свет божий, меня не поразит Небесная Кара? — полушутя спросил как-то Цзи Янь, глядя на пухлую стопку бумаги, испещренную химическими символами и формулами.
Лин Шуан подняла свои холодные, ясные глаза, посмотрела на эти письмена, казавшиеся ей абсолютной тарабарщиной, затем перевела взгляд на уставшие, но горящие азартом глаза юноши и мягко покачала головой:
— Что бы ты ни делал, в этом определенно есть свой смысл, — она выдержала паузу и добавила с едва уловимой заботой: — Только не перенапрягайся так сильно.
Цзи Янь, разумеется, расцвел от таких слов.
«Вот она, прелесть женатой жизни! — сладко зажмурился он про себя. — Когда был одиноким псом, во время крафта приходилось давиться сухпайком, а теперь и чаек поднесут, и бафф на мораль от красивого личика накинут. Эффективность фарма подскочила на добрый десяток процентов! Да здравствует жена!»
А тем временем из-под его кисти выходил фундамент грандиозного плана — система знаний по математике, физике и химии, охватывающая всю школьную программу, вплоть до старших классов! Благодаря ментальному усилению и откату памяти от Системы, дарованной [Культивацией +1], пылившиеся на задворках сознания формулы, теоремы и таблица Менделеева по крупицам извлекались на свет и выстраивались в стройный ряд.
«Дедушка Ньютон, уж простите, ваши три закона я позаимствую...»
«Дядюшка Менделеев, ваша таблица — это просто имбовый скилл для попаданца, чтобы флексить... то есть, двигать мировой прогресс!»
«А еще теорема Пифагора, тригонометрия, азы матана... Мать честная, если бы у меня в школе была такая память, я бы топовые вузы как перчатки менял!»
Строча иероглифы, он без остановки сыпал мысленными комментариями, словно только так мог сгладить колоссальный абсурд происходящего — перенос кристаллизованной мудрости одного мира в совершенно чуждую вселенную.
«Выучишь физику с математикой — и сам черт тебе не брат! Интересно, в мире культиваторов эта поговорка работает? — размышлял он, потирая подбородок и бессознательно постукивая кистью по бумаге. — По крайней мере, для подготовки инженеров, модернизации станков и понимания природы материи этого хватит с головой! Когда братки из Клана Нищих освоят этот базис, скрафтят пушки покруче, наладят конвейер, а то и... соберут какую-нибудь вундервафлю массового поражения — все возможно! Научное культивирование — это вам не хухры-мухры, маны не меряно!»
Покончив с естественнонаучным блоком, Цзи Янь сменил направление кисти и взялся за истинное, самое взрывоопасное ядро своего плана: социальные науки. Идеологическое оружие.
По памяти он начал записывать, обильно сдабривая «местным колоритом», выдержки из политических трактатов и сочинений по классовой борьбе.
Это был невероятно изматывающий процесс. Ему требовалось филигранно заменить упоминаемые в оригинальных трудах «Три Большие Горы», давившие на общество прошлого мира — империализм, феодализм и бюрократический капитализм, — на истинные источники гнета в этом мире культиваторов.
После долгих раздумий, объединив обрывки информации, услышанные от Оуян Мина, Сяо Цзэчэна и Юйвэнь Юна, с собственными наблюдениями за мироустройством, он вывел окончательную классификацию:
«Теократия» — аналог первоначального «империализма». Этот термин обозначал неведомых существ высшего порядка, стоящих над сектами, собирающих веру и ресурсы, и считающих всех живых существ лишь пылью под ногами. Такого скрытого врага Цзи Янь вычислил сам, скомпилировав крупицы данных от старшего Оуяна, канцлера Сяо и остальных. Впрочем, истинность этой теории еще предстояло проверить на практике.
«Сектантская олигархия» — аналог «феодализма». Сюда относились великие секты и их вассальные кланы, узурпировавшие все ресурсы для культивации, монополизировавшие социальные лифты и относящиеся к смертным как к сорнякам. Именно они являлись самым прямым и безжалостным угнетателем на данный момент.
«Абсолютизм имперской власти» — аналог «бюрократического капитализма». Он олицетворял светские династии и чиновничий аппарат, вступившие в сговор с сектами ради сохранения своей власти и порабощения простого народа.
Особенно тщательно он подошел к адаптации трактата «Из искры возгорится пламя». Взвешивая каждое слово, он перековал стратегию «окружения городов деревнями» в иномирную дорожную карту революции: объединение низов общества с угнетаемыми культиваторами низших рангов для планомерного разрушения гегемонии Бессмертных сект и имперской диктатуры.
Закончив свой труд, он уставился на иероглифы, казалось, пылающие первобытным огнем, и сам содрогнулся от пробирающего до костей холодка.
«Если эта методичка утечет в массы... меня же моментально объявят во всеимперский розыск, объединив усилия всех сект и двора, а потом просто сотрут в порошок, так?» — юноша нервно сглотнул, мысленно уже представляя тучи летящих ордеров на арест и слепящие вспышки смертоносных артефактов.
«Но... если не разбить в дребезги этот людоедский старый мир, смертные никогда не увидят солнца! Культивация не должна быть привилегией кучки избранных! Да и спасение мира — это не соло-ран для героя. Историю творят народные массы!»
Мощный порыв, рожденный в современной душе, смешанный с гневом против несправедливости этого мира и предвкушением грядущих перемен, вмиг сдул мимолетный страх. Он прекрасно понимал, что играет с огнем, но этот костер обязан был вспыхнуть! Цзи Янь не считал себя избранным мессией, но свято верил: стоит семенам идей упасть в благодатную почву, и они сами пробьют путь к свету.
Рассортировав учебные материалы по естественным и социальным наукам, он аккуратно свернул их в два свертка и с предельной серьезностью передал Ши Мэну и Ли Сювэню.
— Мэн-цзы, Сювэнь, эти свитки — ключ к нашему выживанию и, возможно... к изменению самих устоев этого мира, — предельно строго произнес Цзи Янь. — Точные науки станут высшим курсом в академии клана, обучать им будем лишь самых одаренных и преданных. А вот это... — он указал на стопку политических трактатов, — ...это станет обязательной дисциплиной для всего костяка нашей организации и каждого, кто в будущем захочет к нам примкнуть! Мы должны вооружить их идеологически!
Ши Мэн принял пухлую пачку бумаг. И хотя половины иероглифов он не знал, а суть текста и вовсе казалась ему густым туманом, он следовал своему железобетонному правилу: старший брат всегда прав! Здоровяк гулко ударил себя кулаком в грудь: — Не извольте беспокоиться, старший брат! Я лично прослежу, чтобы все вызубрили от корки до корки! А кто будет отлынивать — выбью дурь кулаками!
Ли Сювэнь же погрузился в глубочайший шок и растерянность. Открыв адаптированную версию «О противоречии», он впился взглядом в тезисы о «коренных противоречиях между бессмертными сектами и простым людом» и «ограниченности ресурсов для культивации на фоне безграничных амбиций». Ему показалось, что все годы, проведенные за изучением классики мудрецов, прошли впустую, а его фундаментальное мировоззрение затрещало по швам.
— Старший... старший брат, это... это воистину... — губы Ли Сювэня мелко дрожали, и он никак не мог закончить фразу.
Цзи Янь с пониманием похлопал его по плечу:
— Сювэнь, я понимаю, это трудно переварить. Я не заставляю. Если тебе это претит, можешь сосредоточиться исключительно на преподавании точных наук...
Однако, оправившись от первого потрясения, Ли Сювэнь вдруг поднял глаза, в которых разгорался странный, неистовый свет. Он был гением, жаждущим Истины и великого Дао. Предложенные Цзи Янем доктрины, пусть и звучали как богохульство, обладали безупречной логикой и били в самую суть вещей, словно распахивая перед ним врата в совершенно иную реальность!
— Нет, старший брат Цзи! — резко вскинул голову Ли Сювэнь, и его взгляд обрел стальную твердость. — Я хочу изучить это! Я докопаюсь до сути! Если в этих свитках кроется высшая истина этого мира, разве могу я, Ли Сювэнь, цепляться за старые догмы и в страхе отступать?
Цзи Янь довольно улыбнулся. Он всегда знал, что этот неограненный алмаз по имени Ли Сювэнь таит в себе потенциал, опережающий целую эпоху.
Таким образом, на следующие полмесяца юноша перевоплотился в «учителя Цзи», организовав в Башне Истинного Вкуса временную аудиторию. Ши Мэн, Ли Сювэнь, три сестры клана Чжао, Ван Цзинь, Чжао Цянь и даже Лин Шуан — все стали его прилежными учениками.
Атмосфера на уроках... царила крайне специфическая.
С кафедры Цзи Янь вещал о том, что «бытие определяет сознание», а «практика — единственный критерий истины».
Ши Мэн на галерке яростно строчил конспекты, бубня себе под нос:
— Старший брат дело говорит... бытие... сознание... угу, записал...
Ли Сювэнь то хмурился, то озарялся пониманием, то и дело забрасывая наставника каверзными вопросами и вступая с Цзи Янем в жаркие дебаты.
Чжао Цинъи слушала с задумчивым видом, видимо, уже прикидывая, как применить это к управлению сельским хозяйством и технологическим инновациям.
Чжао Цинвань проявила глубокий интерес к «линии масс», справедливо рассудив, что это принесет огромную пользу в управлении Обществом взаимопомощи и шпионской сетью.
Ван Цзинь поначалу еще как-то улавливал суть «правила рычага» и «параболы», но как только дело доходило до идеологии, его взгляд стекленел, а разум отправлялся в астрал.
Чжао Цянь, напротив, слушал с явным упоением, но его гнусная ухмылочка выдавала с головой: этот технарь уже вовсю моделировал в уме, как ловчее накрыть минометным огнем какую-нибудь базу культиваторов.
Что до Лин Шуан, она впитывала каждое слово. Эти теории, в корне противоречащие наследию культиваторов, в очередной раз ломали ее картину мира, однако отторжения она не чувствовала. Ведь Цзи Янь всегда был таким: его действия неизменно выходили за рамки ее понимания.
Для нее эти лекции были ключом к душе любимого человека, возможностью понять его глубже, поэтому девушка училась с невероятным усердием.
В свободное от занятий время Цзи Янь тоже не скучал. Он подбивал Ван Цзиня и Чжао Цяня резаться в «доудичжу», играл в сянци со стариной Цянем и Лин Шуан, а иногда они соображали пару столов для маджонга, коротая часы в веселье.
Лин Шуан осталась верна себе: проиграв партию в шахматы, она тут же требовала реванша.
Старина Цянь, как выяснилось, обладал выдающимся талантом к маджонгу. Он молча просчитывал вероятности выпадения костей, а затем с бесстрастным лицом срывал куш, выгребая у всех карманные деньги.
Сювэнь в подобных игрищах участия обычно не принимал, фанатично штудируя выданные Цзи Янем материалы, но изредка все же помогал Ши Мэну выстроить выигрышную стратегию, когда тот сильно просил.
Три сестры Чжао играли ровно, каждая в своем стиле. Чжао Цинвань скрупулезно считала сброс, Чжао Цинлин делала ставку на наблюдательность, а Чжао Цинъи играла исключительно на удачу — которая, впрочем, редко ей изменяла. Что касается Ван Цзиня и Чжао Цяня, эти двое выступали в роли пушечного мяса и «жирных овец». Играть они не умели от слова совсем, но обожали это дело, сливали все деньги, истошно требовали отыграться и в итоге спонсировали банк львиной долей медяков.
Полмесяца «интенсива» пролетели как один миг.
Глубокая ночь укрыла префектуру Хэси. Город спал в абсолютной тишине, которую лишь изредка нарушал протяжный стук деревянной колотушки ночного дозорного.
Цзи Янь и Лин Шуан безмолвно покинули Башню Истинного Вкуса, никого не потревожив. По правде говоря, все напутствия были розданы, а прощания сказаны еще вечером, на роскошном отвальном пиру.
Стоя в стылом лунном свете, Цзи Янь бросил последний взгляд на размытые во мраке очертания столицы округа и глубоко вдохнул прохладный ночной воздух.
— Идем, — тихо произнес он, посмотрев на изящную, облаченную в плотный дорожный костюм Лин Шуан. — Сначала наведаемся в столицу. Навестим канцлера Сяо, господина министра Цуя (за эти два года Цуй Янь дослужился до министра Ведомства наказаний), проведаем... Яя и Вэньбо.
Он прекрасно знал: пусть Лин Шуан и молчит, в глубине души она тоскует по наставникам и бывшим боевым товарищам. Снаружи минуло два года, в Благословенной Земле — целый век. И хоть мир еще не успел перевернуться с ног на голову, их внутренние переживания за этот срок были абсолютно реальны.
Лин Шуан едва заметно кивнула, и в ее глазах мелькнула с трудом уловимая искра тепла и предвкушения.
Цзи Янь выпустил из Благословенной Земли Ламборджини и Мазерати. В одно слитное движение пара вскочила в седла, и, словно растворившийся в ночи легкий дым, беззвучно помчалась в сторону столицы.
Позади них силуэт префектуры Хэси постепенно таял, пока окончательно не исчез в объятиях гор и непроглядного мрака.
Семена революционной мысли уже были брошены в почву. Смогут ли они прорасти, как высоко поднимутся, какими цветами распустятся в итоге и какие плоды принесут... это покажет время.

Комментарии

Загрузка...