Тётя была чудовищной женщиной.
— Я из-за твоего папаши всю жизнь чужое дерьмо разгребала, от своих мечтаний отказалась, всю свою жизнь под откос пустила! А теперь мне ещё и его отпрыска на шею вешают?! Твой отец, ублюдок, который даже перед смертью умудрился мне подгадить. Настолько сильно хотел испортить жизнь старшей сестре, что подох, и то с вывертом! ..Сволочь паразитическая. С какого перепугу я должна тебя кормить и воспитывать? Мне теперь ещё и за чужим щенком ухаживать?! Что я сделала не так? Тебе меня даже не жалко?!
Тётя была несчастной женщиной.
Странно, но оба этих утверждения являлись чистейшей правдой, уживавшейся в одной-единственной душе. А быть может, это и вовсе было одно и то же.
— Почему... Ну почему я должна так жить?.. За что вы все так со мной?..
Человеком, который жалел тётю сильнее всех на свете, была сама тётя.
— Почему именно я, почему именно мне досталась такая жизнь?!
Тётя вечно себя оплакивала.
Ей было жаль себя, за то, что в беспросветной нищете ей пришлось стать главой семьи ещё девчонкой; за то, что её не пустили учиться в университет только потому, что она родилась дочерью; за то, что из-за отсутствия образования ей пришлось вкалывать на заводе, отдавая все заработанные деньги на жизнь и на учёбу младшего брата; за то, что она потерпела крах в браке, с которым все остальные люди как-то нормально справлялись; и за то, что на неё внезапно свалился ребёнок покойного брата, намертво связав её жизнь по рукам и ногам.
Эта жалость к себе со временем превратилась в клыки дикого зверя, которые никогда не тупились и без разбору рвали в клочья всех вокруг.
В конце концов тётя стала человеком, способным лишь без конца терзать чужую плоть, заставляя раны гноиться, но не умеющим залечить ни единого шрама. Даже своего собственного.
Вот такой она была.
Чистейший, концентрированный сгусток, сотканный из одной лишь жалости к себе.
Именно глядя на тётю, я понял: когда какое-то чувство достигает абсолютной, экстремальной чистоты, оно, пускай даже будет самым уродливым на свете, обретает воистину жуткую, пугающую красоту. Я до сих пор помню, какими горячими были её слёзы, падавшие на мои щёки.
— Ты ведь тоже хочешь, чтобы я просто взяла и сдохла, да?
И мне жаль такую тётю.
Мне жаль тётю, которой в беспросветной нищете пришлось стать главой семьи ещё девчонкой; мне жаль тётю, которую не пустили в университет только потому, что она родилась дочерью; мне жаль тётю, которой из-за отсутствия образования пришлось вкалывать на заводе, отдавая все деньги на жизнь и учёбу младшего брата; мне жаль тётю, которая потерпела крах в браке; и мне жаль тётю, на которую внезапно свалился ребёнок покойного брата, связав её жизнь по рукам и ногам.
И больше всего мне жаль тётю за то, что она настолько сильно извела себя этой жалостью, что напрочь позабыла, как нужно любить.
— Думаешь, я ничего не замечаю? Да я всё знаю...
Мне жаль вас, ведь на самом деле вы не знаете ничего.
В некоторых вещах, без сомнения, виновата сама тётя.
— Это не так. Тётя, всё совсем не так...
Но далеко не во всём виновата она одна.
И именно этот факт приводил меня в ярость. Он вызывал у меня отвращение, он пугал меня, он заставлял меня страдать. И в конечном счёте, обрёк меня на абсолютное одиночество.
— Ишь, «не так» у него! Да ты вплоть до этих замашек весь в своего папашу пошёл...
Для тёти я ни на секунду не был самим собой, Сон Юханом.
Глядя на меня, она всегда видела своего младшего брата. Моего отца, которого она так яростно презирала. Того самого отца, которого я сам уже почти не помнил.
В глазах тёти я был всего лишь «неким подобием» моего папаши. Маленьким, юным и слабым.
Она ни разу не посмотрела на меня по-настоящему. Даже в те моменты, когда изливала на меня всю душу и заглядывала в мои полные боли глаза.
С тех пор как тётя ворвалась в мою жизнь, я, стоило мне оказаться перед ней, превращался в потерявшегося ребёнка. Заблудившиеся чувства, обращённые к ней, вечно плутали где-то глубоко внутри меня.
— Лучше бы ты в тот день сдох вместе с ним.
Но я не мог просто ненавидеть её. Этот путь убил бы меня самого.
— Ты тоже держишь меня за дуру? Так сильно хочешь выставить меня конченой тварью? Учись давай, не майся дурью. На первый семестр я тебе так и быть подкину денег, а дальше сам крутись. Хоть на стройку иди, хоть прахом рассыпься. Сама жизнь тебе покажется сахаром, когда выйдешь в люди. Без этой чёртовой университетской корочки тебя все как последнее говно мешать будут.
Но я не мог и просто жалеть её. Этот путь убил бы саму тётю.
— Эй, ты! Почему трубку не берёшь?! Тут неподалёку Разлом открылся, ты хоть представляешь, как я!.. Да я же... Если ты... То как же я... Что мне тогда делать?!
Но я не мог и просто любить её. Этот путь убил бы нас обоих.
— Прости меня. Я виноват, тётя...
И куда же мне, скажите на милость, оставалось идти?
— Я здесь. Я рядом, поэтому...
Я был связан, скован, заперт. Заперт в Лабиринте по имени «Тётя».
Когда явлению, начавшемуся тринадцать лет назад, наконец дали официальное название «Лабиринт», я, кажется, впервые смог по-настоящему понять сущность тёти. Я ощутил такое невероятное облегчение, будто отыскал крайний элемент огромного пазла.
Некоторые Лабиринты были людьми.
Некоторые люди были Лабиринтами.
И я, подобно последнему трусу, несколько лет бережно хранил этот крошечный кусочек пазла, точно величайшее сокровище.
— ...Тётя.
В тот день был мой день рождения.
Моё девятнадцатилетие. Последний день рождения перед тем, как я стану взрослым.
— Ну чего тебе? Говори быстрее, не телись.
— Да нет, ничего особого. Просто хотел спросить, ты сегодня поужинаешь перед приходом домой?..
— Парень. Тебе кажется, что у меня есть лишние деньги на кафе? Думаешь, мне девать их некуда? Нам и так в этом году плату за твои школьные обеды подняли. И ведь кормят там небось всякими помоями, а деньги сдирают регулярно, твари.
— ...А, тогда...
— ...Ащ! Да сколько уже времени?! Если сейчас не побегу, то на автобус опоздаю! И зачем ты только полез ко мне со своими идиотскими вопросами!..
— ...Извини.
— Ха, господи. В общем, не шляйся нигде, сиди дома. Я после смены сразу назад.
— ...Хорошо. Полноценного рабочего дня тебе.
В тот день я твёрдо решил, что должен убить тётю.
Если я убью её, то наконец стану свободным. Смогу выбраться наружу, покинуть эти стены. Избавлюсь от этого Лабиринта.
Я был обязан её убить.
— Алло?.. ...Что?
Но в тот самый день тётя действительно умерла.
Вот только убили её не мои руки, преданно ждавшие её возвращения дома. Её жизнь оборвалась среди равнодушных железных станков на заводе, где её держали за дешёвую деталь, которая даже механизма не стоила.
И что тогда оставалось мне? Мне, у кого отобрали даже возможность совершить это убийство? Мне, упустившему шанс покончить с ней собственными руками? Мне, упустившему возможность вырваться на свободу? Кем я стал без тёти?
Отныне я не мог ни освободиться, ни стать свободным, ни получить спасение. До конца своих дней.
Тётя просто заперла меня внутри себя, а затем уничтожила дверь и ушла навстречу смерти. В тот самый миг, когда я уже протянул руку к дверной ручке.
Жестокая тварь! Поганая, злобная, проклятая баба! Женщина, которой и подохнуть-то было мало! Тварь, которую я готов был зубами загрызть!
Я стоял на коленях перед её траурным портретом и всю ночь напролёт изрыгал проклятия.
Честно говоря, те воспоминания почти стёрлись из памяти.
Лишь после недолгого провала в сознании отчётливо проступил один момент: как я стою и тупо смотрю через стекло на огонь в печи крематория.
И снова короткий провал, после которого я обнаружил себя уже дома.
В руках я сжимал урну с прахом тёти, теперь она стала такой маленькой, что легко помещалась на коленях.
Это были всего лишь обгоревшие отходы. Никакой тёти там не было. Обычная, остывшая, холодная пыль.
При жизни тётя была куда тяжелее, куда горячее и куда... живее. Именно поэтому я так долго не мог от неё отмахнуться, не смел поднять руку и так и не смог убить.
А затем последовала ещё одна, очень долгая пустота.
В день, когда начались мои последние зимние каникулы в старшей школе, я собрал осколки фарфоровой урны, на которой едва читались буквы её имени, и сел на поезд.
На мне были лишь футболка с длинным рукавом, джинсы да кроссовки. Предстояло подниматься в гору, поэтому я оделся как можно легче.
Я хотел похоронить это имя на её родине.
Тем, где когда-то началась её чудовищная и несчастная жизнь.
...Точно.
Дварумульри. Именно так называлась та деревня.
— Да почему «Сцена судьи» оказалась здесь?.. Это же инвазивный этаж, откуда тут взяться соревновательному?..
Я силой заставил себя прогнать старые воспоминания и повернулся к Чон Ёнгвану.
То, что он назвал этот Лабиринт «соревновательным» вместо привычного «контактного», было весьма примечательно. Впрочем, иного от него и не следовало ожидать.
— Скорее всего, дело в том, что агентские команды курируют проводников, а те, в свою очередь, как раз специализируются на зачистке контактных Лабиринтов.
— Нет, послушайте, — растерянно вмешалась Ким Хисук. — Но ведь проводники никогда не заходят на «Сцену судьи»... Как и в случае с инвазивными Лабиринтами...
Она была права. Именно эта деталь и казалась мне крайне подозрительной.
В отличие от «Кукольного домика» или «Дилеммы заключённого», которые стабильно появлялись на протяжении всех тринадцати лет, Лабиринты типа «Сцена судьи» стали возникать относительно недавно. Ну, если точнее, около шести лет назад.
— Это ведь то самое место... Где один человек должен пытать и убивать этого... ну, того, кто там сидит... — пробормотал Юн Гонмин.
Именно это чудовищное, садистское правило мгновенно возвело данный тип аномалий в зал дурной славы среди исследователей Лабиринтов.
Один из застрявших внутри людей должен был добровольно взять на себя роль «палача» и предать мучительной смерти находящегося на сцене «осуждённого».
Иными словами, «Сцена судьи» являлась уникальной аномалией, которая не убивала пленников своими механизмами напрямую.
Осуждённый на сцене не был человеком.
...Конечно, существовала и иная точка зрения, но подобные споры неизбежно упирались в дебри метафизики, тянущиеся ещё с древних времён. Поэтому официально это существо классифицировалось как монстр.
Никто в мире не знал, как этот монстр выглядит на самом деле и кем является. А всё потому, что каждый человек видел в нём кого-то своего.
Судя по рассказам немногих выживших, осуждённый всегда принимал облик «того, чьего возвращения к жизни ты желаешь сильнее всего на свете».
Его называли самым близким, самым любимым, тем, по кому тоскуют больше всего, но кого уже никогда не вернуть. Все эти описания сводились к двум жёстким условиям:
— Значит... Нам нужно совершить казнь, чтобы выбраться отсюда?..
Дёрг, дёрг.
Двери театрального зала, как и следовало ожидать, были намертво заперты.
— Похоже на то. Казнь... должна быть исполнена.
Стоило мне произнести это, как лица моих спутников исказились от ужаса, будто смертный приговор вынесли им самим.
— Ох... Господи... Муж мой... — всхлипнула Ким Хисук.
— Ма... мама... — пробормотал Юн Гонмин.
— Ха, чёрт возьми... Ну за что нам это...
Я молча перевёл взгляд на пожилого терапевта, стоявшего между Ким Хисук и Юн Гонмином, которые уже вовсю оплакивали своих близких.
То, как доктор Чон Ёнгван тяжело вздохнул и судорожно провёл ладонями по лицу, пытаясь взять себя в руки, почему-то заставило меня внутренне напрячься.
Он ведь говорил, что видит там молодую девушку. Значит, не дочь? Тогда, может, давным-давно погибшая сестра?
Впрочем, сейчас это не имело ровным счётом никакого значения.
— Нам в любом случае придётся выбрать палача. Вы ведь и сами понимаете: то, что сидит на сцене... всего лишь кукла. Это не человек.
— Да кто этого не понимает?! — вскинулся Юн Гонмин. — Думаешь, те люди, что застряли здесь до нас, этого не знали? Да они именно поэтому все руки на себя и наложили!..
Казалось бы, перед нами Лабиринт, в котором никто не погибает от лап монстров. В чём же тогда проблема?
Но именно в этом и крылся весь кошмар.
«Сцена судьи» славилась самым высоким процентом успешно выбравшихся людей, но вместе с тем, и абсолютно рекордным уровнем самоубийств среди выживших.
Много ли на свете людей, способных хладнокровно пытать и казнить кого-то, а затем спокойно жить дальше? Много ли тех, кто сможет просто сидеть в зрительном зале и безучастно наблюдать за чужими мучениями?
Особенно если жертва на сцене выглядит как тот, кого ты любил больше жизни.
— Я... я не смогу. О боже... Что же нам делать... — Ким Хисук разрыдалась, закрывая лицо руками.
— Меня сейчас... кхм... вырвет... — Юн Гонмина замутило от одних только мыслей о предстоящем.
Остались только мы с доктором.
— Ха-а... Я тоже не смогу этого сделать. Категорически. Как ни крути, но это выше моих сил... Сон Юхан, а ты... что ты об этом думаешь?..
Я молча посмотрел на сцену, снизу вверх разглядывая едва различимый в полумраке профиль осуждённого существа.
— Я думаю...
Мне просто...
Мне было невыносимо стыдно.
Стыдно до безумия от того, что я так и не сумел её убить.
Я страстно желал лишить человека жизни, стать преступником и гнить в тюремной камере. Хотел замарать руки в крови и тем самым раз и навсегда освободиться от этой женщины.
Камера, в которой я должен был быть заперт; свобода, которую я должен был там обрести; тюремный номер, который должен был стать моим новым именем, у меня отобрали абсолютно всё. И кто?! Какая-то ржавая, бездушная заводская машина!
Я ненавидел свои «чистые», не запятнанные кровью руки. Я презирал самого себя за то, что не смог стать даже преступником.
Какой прок от чистых рук? Какой великий смысл в жизни без единой судимости, если платой за соблюдение закона стали вечные, непрекращающиеся муки, от которых я никогда не смогу избавиться?
Толко то, что общество, закон и государство считали меня невиновным, вовсе не делало меня хорошим, порядочным или нормальным человеком.
Мне до безумия хотелось, чтобы люди наконец увидели меня. Увидели мою истинную суть.
Меня, того, кто никогда не сможет стать хорошим, правильным или нормальным.
Мне хотелось, чтобы они содрали с меня кожу, вскрыли мою грудную клетку и принялись анатомировать мои органы, слой за слоем распутывая этот клубок уродливых чувств внутри меня, чтобы в самом конце...
Просто уничтожить меня.
Стереть с лица земли. Как и тебя. Навсегда. Меня.

Комментарии

Загрузка...