Цзян Игуан по обрывкам фраз сельчан сумела определить примерную эпоху.
Нынешний девиз правления — Чунгуан, последние дни перед расколом страны на Север и Юг. В Южной Ци у власти стоит печально известный в будущем последний император, зато его супруга, императрица Вэньчжао Се Чаоюнь, всегда славилась своей добродетелью. Оказавшись втянутой в этот исторический период, Цзян Игуан не могла не задаться вопросом о своей роли.
Возможно, она попала в сон Девятихвостой лисы.
Догадка Цзян Игуан вскоре подтвердилась.
Это была черная, полная скорби ночь, оглашаемая непрерывным собачьим лаем. Деревню осветили факелы — это правительственные войска устроили облаву, забирая всех мужчин, а порой даже стариков. Плач младенцев, мольбы женщин — все эти звуки сплетались в единый, похожий на вопли демонов гул.
Солдаты грубо ворвались и в тот дом, где укрывалась Цзян Игуан. Она, лежа в куче соломы, настороженно повела ушами, а обернувшись, встретилась взглядом с человеком, в чьих глазах читалась лишь алчность. Сердце ее сжалось от ужаса. Не успела она опомниться, как офицер широкими шагами направился к ней, протягивая руку, чтобы схватить за горло. Цзян Игуан, разумеется, не могла позволить себя поймать. Она заметалась по комнате, а офицер, нахмурившись, с оскалом выхватил меч. Добрые старик со старухой пытались его урезонить и преградить путь, но тот, не слушая, толкнул их рукоятью меча, сбив с ног.
Что было дальше, Цзян Игуан помнила смутно. Хотя она и пребывала в теле белой лисицы, в решающие моменты лишалась контроля, становясь лишь сторонним наблюдателем. Когда же сознание окончательно прояснилось, лисица уже приняла человеческий облик, а вокруг высились горы трупов, и извилистые кровавые ручьи впитывались в песок, окрашивая землю в темно-бурый цвет.
Похоронив стариков, лисица пустилась в бесцельные странствия с Юга на Север, полные невыносимых тягот. Женщина, в которую она превратилась, была ослепительной красавицей, что неизбежно вызывало вожделение у всяких повес. В те смутные времена, когда повсюду лилась кровь, даже людям было трудно выжить, что уж говорить о лисе-оборотне? Эти странствия продолжались до тех пор, пока ее не встретил государственный наставник Северной династии. Обладая немалой силой, он поймал лису и скормил ей пилюлю, пробудившую ее истинную кровь — кровь Небесной лисы Цинцю, Девятихвостой от рождения. Однако он не счел ее появление добрым знаком, решив превратить в роковую соблазнительницу, которая погубит государство и смутит и без того хаотичную политику Южной Ци.
А потом последовала та самая встреча роковой красавицы и императрицы, подобная встрече золотого ветра и нефритовой росы.
***
За пределами пещеры.
После того как были повержены Шаньсяо и Иньский дух, окружавшая их миазматическая дымка рассеялась, и обзор стал чище. Фу Цзюань, обернувшись, увидела лежащую без чувств Цзян Игуан и нахмурилась. Ван Сюаньмин, покончив со своим противником, поспешно подбежал к девушке и приложил пальцы к ее носу, проверяя дыхание. Взглянув на брошенную на землю коробочку с пирожными с цветками персика, он с тяжелым видом произнёс:
— Она установила связь с жертвой и, вероятно, провалилась в иллюзорный сон.
Творение снов Небесной лисой не причиняет прямого вреда плоти и душе, поэтому магические артефакты здесь малоэффективны.
Се Чаоюнь спросила:
— Если не удастся разрушить эти чары, не боитесь ли вы, что они оба сгинут в этом мире?
Фу Цзюань, чьи глаза выражали усталость, ответила коротким: «Мгм», — а затем обратилась к Ван Сюаньмину:
— Заполни недостающие талисманы у входа в пещеру.
Эти магические символы не значились в записях Даосского двора Сюаньчжэнь, они были семейным наследием клана Ван, и только Ван Сюаньмин мог с ними совладать. Тот тяжело вздохнул и кивнул.
Се Чаоюнь пристально посмотрела на Фу Цзюань и произнесла:
— Хорошо.
***
Дворец Ци.
Император был лишен добродетели, окруженный льстецами и подлецами.
Фу Цзюань опустила веки и негромко сказала:
— В этом мире существует не один путь.
Увидев, что Ван Сюаньмин ушел, она перевела взгляд на Се Чаоюнь и спокойно добавила:
— В той истории есть ваш след. Могу ли я, воспользовавшись им, войти в сон и вызволить Цзян Игуан?
Когда сознание Фу Цзюань пробудилось, в медном зеркале она увидела лицо Се Чаоюнь.
Солнечные лучи пробивались сквозь листву, ветви переплетались, создавая на земле причудливые узоры теней.
Она медленно поднялась, ощущая то, чего была лишена многие годы — твердую почву под ногами.
Она сделала два шага, как вдруг услышала доклад слуг о том, что пожаловать просит «достопочтенная наложница». Не дожидаясь ответа, «наложница» в розовом наряде уже впорхнула в зал, словно бабочка, летящая на цветы, и бросилась к ней. Фу Цзюань давно не ходила, и от этого столкновения пошатнулась, опустившись обратно на кушетку, а на ее лбу от боли пролегла легкая складка.
Слуги покорно удалились — они привыкли к подобным сценам.
Фу Цзюань подняла глаза на «наложницу», пытаясь отыскать в ней следы присутствия Цзян Игуан.
Тем временем Цзян Игуан, находясь в теле белой лисы, тайком разглядывала «Се Чаоюнь». Этот иллюзорный мир она видела уже много раз: от спасения стариками до первого кусочка персикового пирожного — бесконечный цикл. Она не знала, как вырваться из этого сна. Она пыталась выбирать другие пути, но всякий раз оказывалась в глубине дворца и в конечном счете погибала от рук Се Чаоюнь.
Оставалось лишь признать, что наваждение этого сна слишком сильно.
Цзян Игуан считала, что изучила каждое движение Се Чаоюнь, но в этот раз та была иной. Она молчала, а в ее глазах, обычно мягких, как вода, застыла непроглядная, ночная тьма.
Цзян Игуан попыталась встать и отойти подальше.
Раньше она не могла контролировать свои действия, но сейчас ей это удалось: она сделала несколько шагов назад и едва не споткнулась о низкий столик. Цзян Игуан была поражена. Встретившись взглядом с Се Чаоюнь, она первой отвела глаза и, подражая тону Девятихвостой лисы, мягко усмехнулась:
— Сестрица сегодня... какая-то другая.
Фу Цзюань ответила равнодушно:
— Неужели?
Она подумала: если бы это была Цзян Игуан, она вряд ли стала бы говорить таким тоном. Неужели ее сознание заперто в этой оболочке? Что ж, пусть лучше пребывает в неведении. Когда пространство сна рухнет, она вернется в свое тело, и все это покажется лишь дурным сном.
Цзян Игуан улыбнулась «Се Чаоюнь» — улыбка вышла чарующей, а в глазах заиграл блеск.
Фу Цзюань больше ничего не сказала. Ни исторические хроники, ни новеллы не могли передать истинного положения вещей. Отношения между «Се Чаоюнь» и «роковой наложницей» были совсем не такими, как в записях о «вражде». Если она не вмешается и позволит сну идти своим чередом, то, вероятно, ее ждет не пробуждение, а «перезагрузка» кошмара. Но если вмешаться — какой путь выбрать? Развеять печаль Девятихвостой лисы? И связана ли эта печаль с персиковыми пирожными?
Пока она размышляла, мягкий голос, сопровождаемый ароматом духов, приблизился.
— Сестрица, я хочу персиковое пирожное.
Фу Цзюань пристально посмотрела на Девятихвостую лису и безразлично ответила:
— Мгм.
Цзян Игуан замерла. Если память ее не подводит, в прошлый раз, когда она доходила до этой точки, Се Чаоюнь решительно отказывала.
Действительно ли это Се Чаоюнь?
Если Тушань И — это она, то кто тогда Се Чаоюнь?
Сердце Цзян Игуан содрогнулось от ужаса!

Комментарии

Загрузка...