Сегодня Хилл не стала спешить напрямую домой, а заглянула к таверне — единственному во всей Утопии месту, где продавали ледяные напитки.
Хилл толкнула деревянную дверь таверны. От этого движения звонко затрещал подвешенный у входа колокольчик, но никто на это не обратил внимания. В конце концов, подобные звуки здесь доводилось слышать по нескольку сотен раз на дню, да и кому интересна девчонка, внешне похожая на еще не до конца сформировавшуюся лоли?
Большинство посетителей внутри составляли крупные мужчины в грубых одеждах. Телосложение у всех было разным, но человеческие очертания угадывались безошибочно.
Подойдя к стойке, Хилл принялась пересчитывать наличность в наплечной сумке и, в конце концов, выудила пятнадцать медных монет, выложив их на столешницу.
— Хозяин, сделайте мне стакан яблочного сока. Я пока оставлю его здесь, а заберу перед самым вечеров.
Дело было вовсе не в том, что Хилл не хотела унести сок с собой. Просто ее удача оставляла желать лучшего: если бы она носила его при себе долгое время, то, ручалась она, со стопроцентной вероятностью умудрилась бы пролить его самым нелепым образом.
За стойкой стояла женщина в черно-белом фартуке поверх простой темной одежды. В отличие от остальных, ее сердце было выставлено напоказ — или, вернее, на груди у нее попросту не хватало плоти, и сердце обнажалось прямо перед окружающими.
То, что называлось сердцем, на самом деле представляло собой пульсирующий сгусток черной липкой субстанции. Оно словно бы билось, а если приглядеться, на нем даже угадывались узоры кровеносных сосудов и потоки странной черной жидкости.
— Хорошо, барышня, я запомню.
Хилл кивнула и с легким сердцем удалилась, поскольку до сих пор ее еще ни разу не обманывали в Утопии. Пусть Сотофрас и обучал ее множеству вещей, включая саму концепцию обмана, Хилл сталкивалась с подобным крайне редко.
Даже если в повседневной жизни ей и попадалась ложь, то лишь во спасение, а вовсе не воровство или наглый подвох, из-за чего она порой казалась немного изнеженным тепличным растением.
Вдоволь нагулявшись, Хилл вернулась в свой домик. Разобравшись со всеми делами, она заметила, что уже почти совсем стемнело. Прикинув время и решив, что пора отправляться, она вышла за порог.
Вернувшись к таверне, она обнаружила лишь вывеску о том, что заведение закрыто.
— ...
На сей же раз Хилл получила хороший урок.
В конце концов, она все-таки добралась до площади с пустыми руками. В центре уже была воздвигнута огромная сцена, вокруг которой установили множество магических прожекторов.
В лучах света стояла необыкновенно красивая женщина. Хилл никогда прежде не видела такой красоты — даже странности во внешности этой женщины не могли ее затмить.
У нее были иссиня-черные волосы, кожа казалась белее, чем у ребенка, а лицо пыхало здоровьем, но взгляд оставался пустым и безжизненным.
Верхняя часть туловища женщины — от плеч и выше — и конечности были покрыты кожей и мышцами, но ниже начинался один лишь голый скелет. Грудная клетка женщины была распахнута, она сидела на коленях, а живое сердце непрерывно трепетало на открытом воздухе. Внутри скелета пестрели свежие розы и колючий терновник, и казалось, что ветки вот-вот вопьются в сердце.
Однако никто не находил это опасным, ведь здешние жители не ведали, что такое смерть, так с чего бы им страдать от дурных предчувствий? Они видели во всем лишь искусство — живое искусство, увядающее искусство.
Безжизненная грудная клетка на фоне свежих роз и колючего терновника создавала поразительный контраст. Без сомнения, перед ними воочию предстало подлинное мировое полотно.
Но неужели среди этих людей, начисто лишенных понятия о смерти, хоть кто-нибудь способен постичь подлинный, глубинный смысл увядания и зарождения жизни?
В этот миг причудливые люди, причудливое отсутствие понятий и причудливое представление в одно мгновение наполнили красками весь мир.
Хилл замерла на месте, чувствуя, что не в силах слиться с толпой. Потихоньку отступая назад, она взобралась на высокую солому, аккуратно сложенную у чьего-то дома, и уселась в ряд с несколькими ребятишками ростом с нее саму, наблюдая за происходящим на сцене.
— Та сестрица такая красивая... — пробормотал мальчуган, у которого прямо посреди глаза росло щупальце.
Даже эти дети, глядя на открывшуюся картину, испытывали те же чувства, что и Хилл. Но теперь, зная о некоторых вещах со слов Сотофрас, Хилл находила происходящее вокруг несколько жутковатым.
Впрочем, развлечений, способных скрасить досуг, здесь было раз-два и обчелся, а увидеть представление средь бела дня — и вовсе удача. Сжав зубы и подавив странное, тревожное чувство в груди, Хилл решила смотреть дальше.
Прошло еще несколько минут. Над городом прозвучал вечерний колокол, возвещая о наступлении ночи. На обочинах зажглись магические фонари, и весь город залит яркими огнями.
В центре площади юная дева на сцене, заслышав звон, вскочила на ноги. Взгляд ее по-прежнему оставался пустым. Стоило ей подняться, как Хилл заметила позади нее точно такой же высокий деревянный манекен.
Женщина закружилась в том же причудливом танце, повторяя каждое движение.
Это был очень странный танец: каждое движение и даже каждый шаг казались безупречно выверенными, но от этого становилось лишь жутковатее. Напротив, безжизненный манекен двигался как-то более естественно, и его шаги не производили столь пугающего впечатления.
Он казался человечнее самой женщины.
Сама хореография тоже выглядела странно, причем странность эта исходила из самой глубь души. Вроде бы любое движение мог повторить живой человек, но их комбинация не поддавалась описанию.
Казалось, этот комплекс движений был просто не по силам человеческому разуму.
Подумав, что она здесь единственная с такими мыслями, Хилл оглянулась и заметила, что лица нескольких сидевших рядом детей исказились от страха.
Было очевидно, что это выступление — не простое развлечение. На фоне привычных представлений с преобладанием веселых ноток, на сей раз все вокруг казалось донельзя зловещим.
— ...
Стоило лишь взглянуть на это, как у Хилл пропал всякий аппетит досматривать представление до конца. Собравшись подняться и пойти домой, она оглянулась назад — и замерла: позади клубился бесконечный густой туман, а сидевшие рядом дети куда-то исчезли.
Хилл опешила и снова перевела взгляд на сцену. Там по-прежнему кружилась в плавной пляске фигура.
Эти движения тотчас напомнили ей о белом лебеде, о котором ей когда-то рассказывал Сотофрас.
Женщина на сцене сейчас.
Была изящна, словно белая лебедь...
Пестрая белая лебедь.
Белая лебедь с бесчисленными плавательными перепонками на лапах.
По мере того как мысли в голове Хилл менялись, женщина на сцене тоже начала постепенно принимать уродливые формы.
Живое сердце в ее груди стало усыхать, то же самое произошло с цветами и терновником, а прекрасная маска кожи начала облезать клочьями.
На месте лишенного жизни скелета безумно забурлила плоть, но вырастали лишь мышцы — кожа так и не появилась, а кровь хлынула потоком без конца и края.
Этот поток потекла прямо к ногам деревянного манекена.

Комментарии

Загрузка...