Цзя Цзун полулежал на тахте, перелистывая <«Записки о военных сражениях»>.
Фолиант оказался на редкость толстым: хотя пыль с переплета смахнули, от страниц по-прежнему везло запахом слежавшейся бумаги. Читать с самого начала он не стал – просто открывал наугад, прочитывал несколько строк и перелистывал дальше.
У записей Цзя Дайшаня была любопытная особенность: серьезный тактический разбор излагался сухо и размеренно, но стоило дойти до реальных примеров из боя, как тон менялся – словно старик уставал от казенщины и норовил поделиться наболевшим.
Первым на глаза попался отрывок о ночных налетах на вражеский стан. Начинался он вполне официально: <«Секрет ночной атаки кроется во времени. Лишь в глухую полночь при сгустившемся тумане, когда дозорные утомлены, дозволено выступать»>. Далее шел рассказ о том, как он сам вел людей в тыл неприятеля и, сбившись с пути посреди ночи, случайно забрел в чужую конюшню. Враги еще спали, но кони испугались первыми: свыше полусотни скакунов разом заржали, оглашая мертвую тишину ночи, и сцена вышла в высшей степени конфузной.
Внизу Цзя Дайшань приписал: <«К счастью, разразился ливень, и конский крик потонул в раскатах грома, иначе сносить бы мне головы»>. Рядом шла мелкая приписка светлой тушью, очевидно сделанная позже: <«После выяснилось, что дозорный упился вина. За что был разжалован в конюхи на три месяца»>.
Перелистнув с десяток страниц, Цзя Цзун наткнулся на главу о продовольственном снабжении.
Цзя Дайшань детально расписал случай с перехваченным обозом, вывел несколько суровых уроков и выглядел весьма внушительно. Но в самом конце слог резко изменился, и старый военачальник принялся ругаться: <«Принявший дела снабженец по фамилии Сунь три месяца кряду мотал мне нервы, и единственным его достоинством была бесстыжая толстокожесть. Я прилюдно чехстил его трижды – он и бровью не вел; дважды подавал на него мемориалы в столицу – ноль внимания. Такой кадр пропадает даром – ему бы в цензоры идти, прямое упущение двора»>. Чуть ниже следовало примечание: <«Слышал, перевели в Ведомство общественных работ. Небеса поистине слепы»>.
Сам иероглиф «поистине» был выведен с такой яростью, будто перо едва не проткнуло бумагу, очевидно, в тот момент, когда до него дошла эта новость.
Дальше шла глава об осаде городов.
Сначала автор обстоятельно разобрал ключевые правила осады, толково расписав соотношение сил атакующих и обороняющихся, но вскоре опять сорвался на жалобы: <«Нет мучительнее участи при осаде, чем нехватка провизии или опоздание подкреплений – нет, хуже всего болтовня евнуха-надсмотрщика. Некий евнух по фамилии Ли норовил в самый разгар боя взобраться повыше, дабы созерцать битву и раздавать советы. Советы неизменно оказывались дурацкими, а на возражения он отвечал спорами. И вот однажды сей муж изволил приказать мне сменить боевой порядок ради встречи вражеской конницы. Я возразил, что на открытой равнине такой манекр приведет к неминуемому разгрому. На что евнух Ли гордо заявил: „Уж я-то военные трактаты читал!“ Спорить я перестал»>.
На полях продолжалось: <«На другой день неприятельская конница и вправду пошла в атаку, я встретил их прежним строем и снес триста голов. Евнух Ли изволил заявить: „Именно этот план я вам вчера и предлагал“. На что я ответил: „Слушаюсь, ваша светлость“»>.
Ниже красовалась еще одна строчка: <«Позже он вписал этот эпизод в собственный доклад, записав победу на свой счет. До сих пор вспоминаю – и ком в горле стоит. Назидаю потомкам: воюй с кем угодно, только не пытайся спорить с евнухами за заслуги – всё равно проиграешь»>.
Последние три слова были продавлены ногтем столь сильно, будто в том месте на бумагу давили добрых полчаса.
Следующий раздел был посвящен воинской дисциплине. Цзя Дайшань заявлял с порога: <«Строжайшая дисциплина – залог победы. Десятилетиями управляя войсками, я не позволял себе расслабленности»>. И приводил пример: однажды поймав нескольких солдат на краже кур у местных жителей, он лично устроил публичную порку, всыпав каждому по двадцать палок. И лишь после экзекуции выяснилось, что бойцы украли не простых кур, а фазанов, которых держал для забавы у себя в саду местный уездный начальник. Тот страсть как любил изящество, развел птицу на задворках, а простофиль-солдат залез туда и зажарил ценную птицу под видом лесной дичи. Уездный судья так рассвирепел, что у него от злости перекосило бороду, и спозаранку он явился к воротам лагеря требовать справедливости.
В записях значилось: <«Чиновник явился качать права, на что я ответил: военный закон суров, курица уже казнена. Тот ушел оскорбленный. А назавтра прислал серебро и записку: мол, фазаны были отменные, жаль, что их сожрали твои люди. Ах нет, мои люди. Тогда вдвойне обидно»>.
Ниже шла еле заметная приписка, выданная сомневающейся рукой: <«Если сие послание дойдет до потомков, моя безупречная репутация рухнет. Но написано было так упоительно, что рука не поднялась вычеркнуть»>.
Пролистав еще с полсотни страниц, Цзя Цзун обнаружил, что к такому оружию, как «самострелы-лианку», дед относился скептически. Целая страница была исписана доводами о том, что они ненадежнее обычных луков, и приводились три причины: во-первых, в дождь тетива сыреет; во-вторых, перезарядка слишком долгая; в-третьих, легко посеять панику в собственном строю. Первые два пункта выглядели разумно, но с третьего автора понесло. В подтверждение он привел случай с учебными стрельбами, когда у молодого новобранца от дрожи в руках стрела ушла в сторону и просвистела прямо у него над ухом.
Цзя Дайшань вывел: <«Наконечник рассек воздух у самого лица, в левом ухе звенело с полчаса. Лицом в грязь я не ударил и продолжил смотр»>.
Наткнувшись на фразу «лицом в грязь не ударил», Цзя Цзун заглянул на следующую строчку – там обнаружилось продолжение: <«Добравшись до шатра, я обнаружил, что штаны подозрительно мокрые. Об этом инциденте знали лишь мой заместитель да я сам. Заместитель уже преставился, посему оставляю сие предостережение потомкам: стоять слишком близко смертельно опасно»>. Сбоку мелькало примечание: <«Погиб не от вражеской стрелы, а по собственной глупости»>.
Цзя Цзун помедлил, вглядываясь в строчки, затем вернулся на пару страниц назад и замер.
Между листами обнаружился сложенный вдвое листок. Бумага настолько состарилась, что истончилась по сгибам и грозила рассыпаться в прах.
Осторожно развернув ее, он увидел набросок от руки, сделанный самим Цзя Дайшанем: схема переправы через реку во время одной из кампаний. Линии петляли, крепостные стены изображались в виде неуклюжих прямоугольников, а извилистое русло реки напоминало дождевого червя, сопровождаемое неразборчивыми подписями названий местностей.
В правом нижнем углу красовалась приписка: <«Сия карта начертана лично мною. Рисовальщик из меня никудышный, но ориентиры верны. Коли кому покажется безобразно, пусть нарисует лучше»>.
Аккуратно сложив листок прежним сгибом, он вложил его обратно в книгу и продолжил чтение.
Добравшись до последней страницы, он обнаружил сделанную на полях приписку, набросанную куда свободнее остального текста, словно старик добавил ее уже после завершения работы: <«Книга сия есть моя личная забава, чужим не показывать. Описанное здесь может нести долю утайки, стыда и гнева. Но разве можно прожить жизнь в походах так, чтобы каждое слово звучало чинно? Потомки пусть читают: хотите – смейтесь, хотите – браните»>.
Ниже шла еще одна строчка, совсем мелким шрифтом, выведенная едва заметной тушью: <«Прочитал – и ладно, вовне не выносить. Помните об этом»>.
Рядом теснилось еще несколько кривых строк, еще более небрежных, оставленных явно в разные годы под влиянием сиюминутных мыслей. Приблизившись, Цзя Цзун по складам разобрал обрывки фраз.
«Не спится ночами, перебираю старые грехи. Имя того снабженца Суня вспомнил лишь под утро. Поздно выругал».
«Сегодня в лагере испытывал копья – у нового наконечника зазубрина. Нынешняя сталь из Ведомства работ хуже прежней».
«На севере снова поднимается ветер».
Цзя Цзун захлопнул фолиант.
Толстый кирпич книги казался неподъемным; листая то тут, то там, он вряд ли осилил и десятую долю написанного.
Сунув книгу под изголовье, он повернулся на бок и закрыл глаза.

Комментарии

Загрузка...