После ухода Цзя Цзуна Цзя Шэ просидел в кабинете добрых полчаса: выпил две чашки чаю, перелистал три страницы книги, но так и не усвоил ни единого иероглифа.
Он поднялся, дважды прошелся из угла в угол, снова опустился в кресло, извлек из рукава серебряный слиток, покрутил меж пальцев и водворил обратно.
В голове неотвязно крутилась одна и та же картина: Цзя Цзун швыряет на стол мешочек с серебром, бросает ледяное «я тебя предупредил» и разворачивается.
Этот сорванец ведет себя все более нагло.
Раньше он хотя бы делал вид, что покорно сносит его брань, а теперь даже притворяться не желает.
Бросил серебро на стол, выпалил слова и был таков. Он же отец, в конце концов, а перед собственным сыном выглядит точно стряпчий, пришедший за жалованьем.
Чем дольше думал Цзя Шэ, тем противнее становилось на душе. Он с досадой грохнул пиалу о стол и зашагал в заднюю кладовую.
В хранилище годами пылился всякий хлам; сундуки и баулы громоздились выше человеческого роста, а в воздухе висела густая взвесь старой пыли.
Перерыв с десяток сундуков, он наконец отыскал на самом дне тяжелый фолиант в закромах из камфорного дерева. Переплет пожелтел, уголки потрепались, а на обложке красовались четыре четких тушевых иероглифа: <«Записки о военных сражениях»>. Внизу стояло личное клеймо Цзя Дайшаня, но тушь уже выцвела до серости.
Цзя Шэ поднял книгу и полистал: страницы пестрели записями деда о ратных буднях и фронтовой науке. Пролистав пару листов, он почувствовал, как заныла голова, и с досадой захлопнул фолиант.
─ Все равно от этой макулатуры теперь никакого проку, ─ бормотал он себе под нос, выходя из кладовой с книгой в руках.
На следующий день.
Цзя Шэ отправился в восточный флигель, где Цзя Цзун возился во дворе с Цзиньганом.
В руке молодой господин держал персик, раскачивая его из стороны в сторону: гигантская горилла послушно кренила голову вслед за фруктом, издавая утробное урчание.
Цзя Цзун подкинул персик вверх, но Цзиньган промахнулся лапой, и плод, скользнув между пальцев, шмякнулся о нос зверя, отскочил и покатился по земле.
Примат потупил взгляд, глядя на персик, потом перевел его на Цзя Цзуна; во взгляде читалось семь частей растерянности и три части обиды.
─ Растяпа, ─ бросил Цзя Цзун, поднял фрукт, дважды отер о рукав и сунул обратно в лапу обезьяне.
Цзя Шэ застыл у ворот, наблюдая за этой махиной, усердно жующей персик прямо на земле, и почувствовал, как у него снова подкашиваются ноги.
─ Это... это что за страшилище?!
─ Обезьяна.
─ Ты называешь обезьяной *это*? ─ голос Цзя Шэ взлетел на пол-октавы. ─ Эта тварь ростом выше человека, одним задом человека насмерть задавит, а ты говоришь – обезьяна? Откуда ты ее выволок?
─ Вчера.
─ Почему я ничего не знал?
─ Ты и не спрашивал, ─ отозвался Цзя Цзун.
Цзя Шэ лишился дар речи.
Услышав шум, Цзиньган повернул голову; на морде остались липкие следы персикового сока. Зверь принюхался в сторону Цзя Шэ.
Тот отпрыгнул назад.
─ Она не кусается, ─ сказал Цзя Цзун.
В подтверждение слов хозяина Цзиньган широко зевнул, обнажив клыки, усеянные кусочками мякоти. Цзя Шэ показалось, что его сердце пропустило удар.
─ Откуда она? — осведомился он.
─ Отнял.
Рука Цзя Шэ дрогнула, а голос упал до шепота: ─ У кого?
─ У двух куньлуньских рабов.
Цзя Шэ на миг замер, после чего на глазах расслабился всем телом.
Обойдя Цзиньгана стороной и прижимаясь к самой стене, он пробормотал себе под нос: «Ладно, с этими чернокожими слугами всё равно никто не возится». Ускорив шаг, он скрылся в комнате, рухнул в кресло, бросил взгляд наружу и добавил: «А рожа у этой обезьяны на редкость уродливая».
Цзиньган оскалился на него.
Цзя Цзун вошел следом и присел на краешек канга. Цзиньган устроился прямо у порога, просунув голову внутрь и с любопытством разглядывая убранство комнаты.
Цзя Шэ откашлялся, положил заветный фолиант на столик и постарался принять внушительный вид.
─ Твой покойный дед набросал на войне. Как вести войска, как строить порядок, как лаяться с евнухами-надсмотрщиками – все по мелочам записано, целый том, ─ он запнулся и добавил: ─ У меня всё равно без дела пылится, так что забирай.
Цзя Цзун взял книгу, полистал ее и ничего не ответил.
Не дождавшись отклика, Цзя Шэ продолжил сам: ─ В мои молодые годы эту книгу читали от корки до корки. Иначе откуда, по-твоему, у твоего отца взялись все навыки? Все хитрости войн, которые вел дед, у меня в голове по полочкам разложены.
─ В молодости ты только пил, гулял и играл в кости, ─ заметил Цзя Цзун.
Лицо Цзя Шэ окаменело, но он тут же зашелся кашлем: ─ Чушь! Когда это твой отец предавался разгулу?
Цзя Цзун раскрыл книгу на нужной странице и развернул к нему.
─ Что здесь написано?
Цзя Шэ подался вперед. Почерк на той странице был на редкость неразборчивым, а в нескольких местах красовались размытые от воды чернильные пятна. Он прищурился, силится разобрать хоть слово, лихорадочно вспоминая обрывки фраз, мелькавших при беглом осмотре.
─ Это... про конвой с провиантом. Точно, про провизию. Как проводить обозы, как отбивать набеги – в этом твой дед толк знал.
Цзя Цзун развернул фолиант обратно и вглядился в строчки.
─ Тут про то, как евнух-надсмотрщик урезал армейское жалованье, и проучение, как правильно крыть евнухов матом.
Цзя Шэ выхватил книгу из рук сына и поднес ближе к глазам. Почерк и впрямь оказался чересчур корявым, но ругательство в адрес евнухов он все же разглядел – и как только не заметил раньше?
─ Годы берут свое, зрение уже не то, ─ бросил он, возвращая фолиант на столик и сохраняя мину при плохой игре. ─ К тому же в таких мелочах немудрено и запутаться.
─ Ты же только что уверял, что у тебя всё в голове разложено, ─ возразил Цзя Цзун.
─ Мало ли что в голове перепутается! Ты думаешь, голова – это книжная полка, где всё по ранжиру расставлено?
─ Значит, батюшка, у тебя в голове непорядок, ─ заключил Цзя Цзун.
Лицо Цзя Шэ побагровело. Он уставился на потрепанную книгу, потом на задремавшего у косяка Цзиньгана и внезапно хлопнул ладонью по столу.
─ Я тебе семейную реликвию преподношу, а ты мне изъяны ищешь! Погляжу я на тебя, так ты похлеще той обезьяны кровь сводишь! Та хоть персик съест – и то головой кивнет, а от тебя за все добро ни единого доброго слова не дождешься!
─ Какая же это семейная реликвия, если она годами пылилась в закромах, ─ неторопливо парировал Цзя Цзун.
У Цзя Шэ задергался глаз, рот открывался и закрывался, но слов не находилось.
─ Да подавись ты ею! ─ взмахнул он рукавом и резко поднялся на ноги.
У выхода Цзиньган примостился на пороге, заграждая проход так, что осталась лишь узкая щель.
Цзя Шэ перешагнул через зверя, на ходу потерял равновесие и едва не рухнул, вовремя ухватившись за косяк. Цзиньган скосил на него глаз и зевнул.
Обретя опору, Цзя Шэ отряхнул полу халата.
Из рукава Цзя Цзуна показалась золотистая груша и протянулась ему.
Цзя Шэ опешил. Он воззрился на фрукт, переводя взгляд на сына, но брать не спешил.
Цзя Цзун держал грушу на весу, не убирая руку.
Наконец Цзя Шэ взял ее, покрутив в ладони.
─ Я ради тебя весь дом вверх дном перевернул, реликвию вытащил, а в ответ – паршивая груша?
─ Не хочешь – как хочешь, ─ Цзя Цзун потянулся забрать фрукт обратно.
Цзя Шэ с досады впился зубами в мякоть.
Укус раздался сочным хрустом, сок брызнул из-под зубов, а вкус оказался настолько нежным и сладким, что он невольно замер.
Сделав еще один укус, он пробормотал с набитым ртом: ─ А груша-то неплоха.
─ Угу, ─ отозвался Цзя Цзун.
Жуя, Цзя Шэ прошел пару шагов, остановился и бросил через плечо: ─ Где взял?
─ Сам вырастил.
─ Брехня, ─ Цзя Шэ повертел в руке остатки фрукта, покосился на сына, но понял, что правды тот не скажет, и, доедая грушу, зашагал прочь.
Проходя под лунными воротами, он подумал, что прогулка выдалась не зря. Книга всё равно годами пылилась без дела, а паршивцу она как раз пригодится.
Если бы покойный отец узнал на том свете, что за копье кому-то уже по силам взяться и что записи его кто-то способен осилить, вряд ли стал бы бранить сына за беспутство.
Обглодав сердцевину добела, он небрежно швырнул ее под стену и неторопливо побрел дальше, заложив руки за спину. Непонятная тягость, давившая на сердце, развеялась сама собой.
А позади Цзиньган уже подбирал выброшенный огрызок, с хрустом пережевывая его зубами.

Комментарии

Загрузка...