Но в глубине души у меня всё еще вертелся один вопрос:
— Разве она не дурочка? И какая, скажи на милость, польза от дружбы с ней?
Услышав это, У Янь уверенно произнес:
— Хотя у Чжоу Эрва́ есть умственные отклонения, до совсем уж полной деменции дело не дошло. Нормальный диалог и элементарные навыки самообслуживания у нее сохранились.
При этих словах я испытал сильнейшее потрясение.
Оказывается, интеллект Чжоу Эрва был вовсе не так плох, как рассказывала мама.
Я всегда думал, что Чжоу Эрва — это ребенок из какой-то местной семьи, оставленный без попечения родителей, которого бросили из-за умственной отсталости, и именно поэтому она с таких малых лет зажила бродяжьей жизнью.
В итоге же оказалось, что всё это — сплошное недоразумение.
Более того, самое главное заключалось в том, что она, судя по всему, была дочерью учительницы Ли, а та, в свою очередь, приходилась маме давней подругой.
Я вдруг вспомнил выражение лица матери каждый раз, когда она видела Чжоу Эрва: она тащила меня за собой, словно спасаясь от какого-то демона, и в ее глазах не было ни капли жалости или сострадания.
Разве У Янь не говорил, что моя мама и учительница Ли дружили еще со школьной скамьи?
Пусть позже они и работали в разных местах, но судя по тому, что учительница Ли время от времени звонила матери, их дружба хоть и поблекла по сравнению со школьными годами, до полного разрыва дело явно не дошло.
Однако тот холод во взгляде, который демонстрировала мать, был совсем не похож на взгляд, с которым подобает смотреть на ребенка подруги.
Стоит возникнуть одному сомнению, как все прошлые необъяснимые вещи тут же превращаются в загадки.
Я мысленно снова и снова прокручивал план У Яня, перед глазами всплывало выражение лица Чжоу Эрва, и наконец я понял, откуда взялась эта неприязнь в ее глазах.
Тот настороженный взгляд был точь-в-точь как у учительницы Ли, когда она смотрела на меня.
На третий день меня выписали из больницы.
Врач сказал, что мне нужно с неделю отлежиться в постели, а через неделю явиться на повторный прием, заодно снять гипс и сменить повязку.
Это означало, что с учетом времени на реабилитацию мне придется пролежать дома по меньшей мере пятнадцать дней.
Мама оформила мне в школе долгосрочный отпуск, и я впервые в жизни так надолго застрял дома.
Отец, разобравшись со всеми моими делами, побыл со мной дома денек и сломя голову вернулся на строительную площадку.
Стоило отцу уехать, как на мать словно набросилась злая фурия: ее нудные жалобы не прекращались с момента, как она открывала глаза поутру, и до самого отхода ко сну.
— Если бы у тебя было хоть капля гордости, ты бы зажил как можно скорее! Подумать только, насколько теперь отстанет учебная программа!
— Ты что, нарочно вонзил ножницы себе в колено? Просто чтобы не ходить в школу? Иначе я никак не могу понять, с какой стати они угодили в столь странное место!
Видя, что я лежу в постели ни живой ни мертвый, мать испытала глухое раздражение, словно ударила кулаком по мешку с ватой.
В ярости схватив швабру, она ввалилась ко мне и принялась с остервенением маячить перед моими глазами:
— Я с кем разговариваю? Ты что, онемел?!
— ...Я не специально, мама.
Я понятия не имел, какого ответа она ждет, но в голове у меня вертелся лишь тот самый план, поэтому мне оставалось лишь отделаться дежурной фразой.
— Кто тебя знает, специально или нет! — бросила мать и с досадой хлопнула себя по лицу. — Сам подумай, неужели ты не можешь хоть немного пощадить мое самолюбие?
С этими словами она бросила швабру и в гневе схватила меня за правую руку:
— У тебя повреждена нога, а не рука! Ты прорешал задачник, который я тебе дала? Только и знаешь, что разлеживаться в постели!
— ...Мама, у меня рука отваливается держать столько времени... — вяло попытался оправдаться я.
— Отваливается? Да с чего ей отваливаться? Сколько дней ты уже не ходишь в школу? Ты думаешь, что раз занял первое место на экзамене, так теперь схватил бога за бороду? Не успеешь угнаться за программой, как тебя тут же все обойдут!
Мать с досадным стуком щелкнула меня по лбу, словно надеясь таким образом вразумить меня и пробудить во мне сознательность.
Я глубоко вздохнул, глядя, как мать шарит по книжной полке. Вытащив сборник английских слов, она швырнула его мне на подушку:
— Выучи мне двадцать слов, позже я буду их спрашивать! И даже не думай дурью маяться! С чего бы вдруг такая лафа!
Я молча бросил косой взгляд на брошенный матерью сборник, в то время как мысли в голове неслись вскачь.
Вдруг, сам не зная откуда набравшись храбрости, в тот самый момент, когда мать, подхватив швабру, уже собиралась повернуться и уйти, я окликнул ее.
— Мам, — глухим голосом произнес я. — Если я выучу на десять слов больше, можно мне будет выйти погулять ненадолго?
Мать замерла и, резко развернувшись, воззрилась на меня помрачневшем лицом.
В этот момент я с замиранием сердца следил за ее мимикой, понятия не имея, что меня сейчас ждет — ласковое солнышко или разрушительный торнадо.
Мать шарила взглядом по моему лицу, пока наконец я не заметил, как ее плечи опустились и она словно бы выдохнула:
— Ладно. Но все тридцать слов должны быть написаны абсолютно без ошибок, ни единой помарки.
— Хорошо.
Я шумно выдохнул, и в моих глазах мелькoнул огонек.
Мать вышла из комнаты, и я тут же схватил сборник слов, сосредоточив всё свое внимание на их зубрежке.
Когда человек погружается в состояние предельной сосредоточенности, в нем пробуждаются способности, превосходящие обычные возможности.
Как, например, сейчас.
Через полчаса мать вернулась, как и обещала, а я уже вовсю был готов.
Моя мама сама работала учительницей английского, так что для нее устроить словарный диктант было проще пареной репы.
Мать читала слово — я записывал, и очень скоро все тридцать слов были готовы.
Я протянул тетрадь с ответами матери и замер в томительном ожидании результата.
В комнате воцарилась зловещая тишина.
Слышно было лишь то, как кончик маминой ручки скользит по страницам тетради.
Лицо матери было скрыто тетрадкой, лежа на кровати, я не мог разглядеть ее выражения лица, и по мере того, как тянулось время, тревога в душе нарастала все сильнее.
Наконец мать молча захлопнула тетрадь и перевела на меня мрачный взгляд:
— Похоже, объем заданий, которые я тебе даю, по-прежнему слишком мал.
— Раз так, отныне количество слов увеличивается с двадцати до сорока. Человека всегда нужно подгонять, я делаю это тебе во благо.
Услышав это, я почувствовал, что небо рухнуло наполовину: в тот же миг меня захлестнуло раскаяние из разряда сам себе вырыл яму.
Но, взглянув на густо исчерченные красной пастой галочки в тетради, я вдруг сообразил, что по крайней мере смогу выйти на улицу.
Не успел я толком обрадоваться, как мать зловеще добавила:
— Врач сказал, что твоей ноге нельзя долго находиться на весу. Будешь сидеть внизу, на виду, понял? Даю тебе десять минут.
— Хорошо.
Подавив рвущееся наружу волнение, я приподнялся на локтях и подтянул к себе костыль.
Его отец выбрал для меня на товарном рынке. В их небольшом городке не было специализированных магазинов медицинских товаров, а профессиональные костыли из больницы стоили баснословных денег и требовали индивидуального заказа.
Мать решила, что травма моей ноги носит лишь временный характер, а не постоянный, поэтому отправила отца на рынок в ряды, где продавали товары для пожилых людей, и тот приобрел мне костыли всего за пять юаней.
Опираясь на костыль, я осторожно спустился вниз по лестнице.
Перед выходом я специально взглянул на часы: было половина шестого вечера, четверг.
Служебное жилье моих родителей находилось примерно метрах в десяти над уровнем земли, а от самого дома донизу вела длинная лестница.
Посреди лестничного пролета располагалась площадка; стоило встать на нее и чуть податься вперед, как крутой склон, по которому я обычно ходил в школу, открывался как на ладони.
Прихрамывая на костыле, я допрыгал до площадки, прислонил костыль к перилам и склонился над пролетом.
И точно: Чжоу Эрва сидела на том самом месте, ковыряясь в грязи на земле.
В моих глазах вспыхнула радость.
Оглянувшись на окно нашей квартиры и убедившись, что мать за мной не следит, я, в точности следуя плану У Яня, шаг за шагом направился к Чжоу Эрва.

Комментарии

Загрузка...