Уездный начальник Лунцюаня У Юань вместе с преданным советником, младшим секретарём, покидал большую усадьбу Ли на улице Счастья и Процветания. У Юань, облачённый в официальное платье, шагал по улице, как вдруг вскинул ногу, согнувшись в три погибели, стянул сапог и вытряхнул из него забившиеся песчинки. Младший секретарь происходил из знатного рода, но к подобному давно привык. Впрочем, сейчас улица Счастья и Процветания шумела сильнее прежнего, и молодой человек, пока ещё чиновник низшего разряда, поспешил прикрыть начальника от зевак, одновременно негромко заговорив:
— Ли Хун же явно только что дал добро, согласился взять на себя инициативу и уступить в деле с могилой Бессмертных. Почему он вдруг передумал? Разве он не боится оставить у вашей светлости впечатление человека, который и нашим и вашим?
У Юань с измождённым лицом устало вздохнул:
— Скорее всего, его второй сын, Ли Баочжэнь, добился успеха в столице. Кто знает, может, нашёл себе влиятельного покровителя и переслал домой депешу с наказом отцу не делать резких движений. Или тот старший сын-затворник надоумил Ли Хуна сидеть тише воды ниже травы – поди тут гадай. Короче говоря, влипли сейчас мы. Ничего не попишешь, ведь весь изначальный план строился на том, что мой учитель... Эх, ладно, проехали. Чему быть, того не миновать. Идём пить, для начала возьмём пару кувшинов «Персикового весеннего настоя»! Угощаю я, платишь ты, запиши на счёт молодого господина Фу.
Секретарь по фамилии Фу уже привык к тому, что его начальство постоянно норовит выпить в долг, но на сей раз не удержался от любопытства:
— В городке только и разговоров, что о втором сыне, дочери и старшем сыне Ли с улицы Счастья и Процветания. Говорят, какой-то гадальщик по руке напророчил им великое будущее, назвав «драконами, единорогами и фениксами»?
У Юань потёр осунувшееся, бледное лицо и небрежно усмехнулся:
— И ты веришь в эту чушь? В нашей столице Великой Ли всякий, кто хочет выбиться в люди – особенно выходцы из бедных семей, – какого только опыта не наберётся в создании доброго имени и сборе хвалебных отзывов! Даже знатные кланы и те грешат тем же самым. Взять хотя бы ваш род Фу с вашими речами о «золоте да яхтах, переливающихся на солнце» – сколько там правды, чужие не знают, но ты-то сам, Фу Юй, лучше всех понимаешь?
Фу Юя уличили в лукавстве, и он возмущённо вспылил:
— Господин У, да как у вас язык поворачивается наш клан Фу попрекать?!
У Юань тотчас повеселел, громко рассмеялся и хлопнул закадычного друга по плечу:
— Мы с тобой одним миром мазаны, два сапога пара.
Фу Юй тоже улыбнулся:
— Единомышленники, созвучные души – разве не благозвучнее звучит?
У Юань шутливо выругался:
— Чего ломаешься? Быть лицемером – тяжкий труд, а вот честным негодяем быть куда приятнее.
Фу Юй покачал головой с сожалением:
— Как-то вы пресно рассуждаете, господин У.
У Юань тяжело вздохнул и сменил тему:
— Что-то я по жене соскучился.
Фу Юй улыбнулся:
— Господин уездный начальник, не пора ли нам снять запреты на весёлые дома и кварталы красных фонарей в уезде Лунцюань? Вино и женщины, вино без женщин – какое ж это веселье.
У Юань кивнул и изрёк с абсолютно серьёзным видом:
— Среди сосланных каторжников из царства Лу найдётся немало женщин, чьё положение как раз подходит. Вместо того чтобы сгинуть на тяжёлых работах в глухих горах, пусть у них появится выбор. Разумеется, принуждать никого нельзя, всё должно быть по доброй воле. Фу Юй, с этих пор можешь больше не составлять мне компанию в выслушивании презрительных взглядов, займись этим делом лично.
Теперь уже Фу Юй изумлённо вытаращил глаза: он ведь ляпнул это просто к слову, но всё же переспросил:
— Серьёзно?
У Юань дёрнул воротник чиновного одеяния и усмехнулся:
— Что значит серьёзно или нет? Столько горных вершин расчистили, жить там в будущем станут в основном небожители да горные владыки. Чтобы удержать этих богатеев с замашками аристократов, заставить их сорить деньгами в нашем уездном городке, мне – мелкому чиновнику, который вот-вот лишится должности главного надзирателя за обжигом фарфора, – на себя надеяться или на тебя, Фу Юй? Раньше, судя по словам моего учителя, эти люди свысока смотрят на мирских женщин. Вся их так называемая красота и прелесть для них пустой звук, потому что рядом с даосскими небожительницами земные девы в подмётки не годятся. Раз так, от простых женщин остаётся лишь их былое происхождение: скажем, падшие царственные особы или дочки разорённых аристократов – в них ещё теплится искра соблазна. А уж в недостатке выходцев из царства Лу мы не то чтобы нуждаемся.
Фу Юй возмутился до глубины души:
— Двор как раз намерен назначить нового надзирателя за печами. Если это не грабёж среди бела дня, то что?! Вы, господин, два месяца от рассвета до заката топтали тропы по шестидесяти с лишним вершинам, язык стёрли, споря с этими старыми лисами! От закладки уездной управы и храма городского божка до согласования мест для конфуцианских и воинских храмов, предварительных замеров, заготовки древесины и обустройства беженцев из царства Лу – вы же вникали во все мелочи! Когда вы хоть раз спали больше трёх часов в сутки? И на тебе: стоило столичным господам языками почесать, как У Юань разом превратился в нерадивого чиновника! Ванючки из четырёх кланов и десяти родов наверняка устроили козни с подачи кого-то при дворе! Они нарочно хотят, чтобы ваша карьера в уезде Лунцюань и началась, и бесславно кончилась!
Фу Юю, видимо, показалось, что он загнул слишком мрачно и неправдоподобно, и он добавил с унылым видом:
— В худшем случае они сделают так, что до пятидесяти лет вам не видать руководства ведомством, и придётся карабкаться наверх по крупицам, перебиваясь выслугой лет.
У Юань разомкнул потрескавшиеся губы, но в итоге промолчал.
Фу Юй вдруг прыснул со смеху. У Юань повернулся к нему:
— Вспомнил что-то забавное?
Фу Юй кивнул:
— Хоть наш уезд Лунцюань и мал, но по сравнению с шумной столицей мне милее здешние места. Рисовая водка, выпечка, да утренние мясные булочки к завтраку: захотел – сам дошёл и купил, туда и обратно всего полчаса ходьбы. Бывает, на душе кошки скребут, сядешь у кабачка, закажешь фунт сивухи, и я, Фу Юй, могу просидеть так битый час в полной тишине. Никто не подскочит с криком «молодой господин Фу!», возьмёшь ещё мисочку свинины под соусом да тарелочку солений... Так бы и жил всю жизнь. Вот почему мне хочется оставить здесь хоть какой-то добрый след, и никакие трудности мне не страшны.
У Юань хмыкнул:
— Если бы мы только и делали, что нежились в тепле, да карабкались наверх на чужих плечах, какой вообще смысл быть чиновником? Надо же хоть что-то делать для простых людей. Ты меня превосходишь: я-то из низов, знаю, как тяжело простолюдинам и деревенским жителям, а вот ты – знатный господин из старинного рода Фу, но мыслишь так же. Это для меня сюрприз.
Они шли плечом к плечу.
Фу Юй вздохнул с досадой:
— Но тут палка о двух концах. Ты можешь надрываться ради блага народа, а народ этого не оценит. В истории разве мало случаев, когда толковые и работящие чиновники обустраивали край, а в итоге убирались восвояси под улюлюканье толпы? Пройдёт сотня-другая лет, двор наконец опомнится, и в наследство останется пара хвалебных стихотворений. Толку-то.
У Юань покачал головой:
— Рассуждаешь ты неверно. Дело делается ради самого дела. Твоё изначальное побуждение – сотворить нечто такое, чем сможешь по-настоящему гордиться. А оценят ли это простые люди, признает ли двор – об этом сейчас думать не нужно. Забьёшь голову – только тоску нагонишь. Чуть свернёшь не туда, глядишь, и вовсе растеряешь весь боевой дух. Школа Конфуцианства отличается от Школы Даосизма, где ищут абсолютное Дао, и от Школы Буддизма, устремлённой в бесконечную даль... — Фу Юй вздохнул.
У Юань заговорил как будто сам с собой:
— Среди трёх учений Дао проповедует покой и уединение – это путь одиночки. Рухнет небо и разверзнется земля, лишь бы я обрёл бессмертие – вот и весь сказ. Они не заглядывают в прошлые или будущие жизни, напротив, трепещут перед этой бренной оболочкой, ибо без неё не постичь Дао и не перейти мост долголетия. Считается, что у Буддизма есть два течения: малое и великое. Первое схоже с даосизмом, второе же сулит простому люду: страдай в этой жизни, обретёшь благо в следующей. По крайней мере, это даёт людям великую надежду. И лишь наше конфуцианство ближе всего к миру земному, запуталось в мирских узах сильнее прочих. И тут же попадает в ловушку: «близишься – дерзишь, отдаляешься – ропщешь». Чем глубже твои познания, чем выше твоя духовная мощь, тем сильнее по рукам и ногам ты связан. Кажется, ступишь не так, поднимешь голову не этак – и непременно упрёшься в стену правил. Мой учитель, к примеру, провозгласил суть учения, где дела и польза ценятся выше книжной премудрости. Он хочет вытравить гнилых учёных-ханжей, словно проводит чистку в собственных рядах. Естественно, он наживает врагов на все четыре стороны и неизбежно подвергается травле.
У Юань снова покачал головой:
— Идея учителя прекрасна, но беда в том, что крайности опасны, а людям свойственна ленивая натура. Очень может быть, что за веком процветания последуют пятьсот, а то и тысяча лет нравственного упадка. Ведь учёные мужи вроде бы продолжают зубрить мудрые книги и держатся с благопристойным видом, но в конце концов делают это уже не ради «взращивания духа сокровенного», о чём твердили мудрецы. Пока что дела обстоят неплохо: мораль, заслуги и слова – три бессмертных столпа конфуцианства, и мудрецы с благородными мужами по-прежнему гонятся за «добродетелью». Но как только учение учителя окончательно превратится в мерило вселенской морали, разве не опустится оно до жалкой ступени «пользы»? В долгосрочной перспективе это приведёт к тому, что книжники станут презирать саму учёность и воспитание духа. Начитаются пары букв, полистают пару страниц – и смотрят на знания как на товар, который можно выменять на горсть медных монет. Представь, до чего жуткая картина!
Фу Юй сперва замер от изумления, а затем лицо его исказилось. Он схватил У Юаня за руку и зашептал в отчаянии:
— У Юань! Эти слова – запомни раз и навсегда! — ни в коем случае нельзя произносить при твоём учителе! Ни в коем случае! Ты не практик ци, не адепт духовных путей, ты не знаешь, сколь беспощадна борьба за Великое Дао! Одно неосторожное слово, один случайный поступок могут навлечь смертельную беду!
У Юань хлопнул Фу Юя по тыльной стороне ладони и хрипло усмехнулся:
— У меня, конечно, кишка тонка. К тому же при эрудиции и остроумии моего учителя всё это, пожалуй, лишь плод моих глупых и поверхностных фантазий. Учитель и смотреть не станет на подобные мыслишки.
Фу Юй отпустил его руку и выдохнул:
— Смотри у меня, не сболтни лишнего! Не хватало ещё, чтобы ты однажды сгинул бесследно, как тот же Сун Юйчжан...
Фу Юй осёкся. Слово – серебро, молчание – золото.
У Юань перевёл разговор на другое:
— Если я вдруг сверну с верного пути – сколько бы ни прошло времени и какой бы высокий пост я ни занял, Фу Юй, помни: ты обязан обругать меня прямо в лицо. Лучше всего – отвесить такую оплеуху, чтоб в чувство привести.
— Будь спокоен. Тогда я без лишних слов награжу министра У увесистым тумаком.
— Министр одного из шести ведомств... Всего лишь второй ранг, мелковато, мелковато.
— Мелковато? Подумай сам: когда наша Великая Ли приберёт к рукам половину этого континента Драгоценной Кувшинки, должность министра ведомства – это разве мало? По мне, так и товарищ министра – уже птица высокого полёта. Короче, господин уездный начальник, уговор дороже денег: я человек слабый на выдумку, соображаю хорошо, да решительности не хватает, так что на всю жизнь привязываюсь к тебе. Когда станешь министром, пристроишь меня товарищем министра, по рукам?
Двое просвещённых мужей, ступивших на чиновничью тропу, со смехом вернулись в уездную резиденцию.
Тем временем в особняке Ли молодой человек в синих одеждах вновь раскрыл книгу и с лёгкой улыбкой произнёс:
— Насчёт пользы и дел ты, У Юань, рассуждал неверно, но мысль и впрямь оказалась мелковата.
Городок день ото дня преображался, становясь всё более оживлённым и шумным.
Помимо ежедневных походов на учёбу в заброшенную школу, юный Цуй Чи по-прежнему жил в старом особняке рода Юань. Каждый день он вытаскивал стул к каменному колодцу, ловящему ветер и собирающему влагу, и мог просидеть там, погрузившись в оцепенение, по часу-два кряду. Время от времени он заглядывал в новенькую школу, открытую родом Чэнь у Драконьего ручья, но задерживался там ненадолго и тут же уходил.
Уездный начальник У Юань официально сложил с себя обязанности надзирателя за фарфоровыми печами. Новым назначенцем, по слухам, стал молодой талант из влиятельного клана Сяньчжун по фамилии Цао. Этот род и род Юань, в который У Юань планировал войти зятем, испокон веков были лютыми врагами при дворе Великой Ли, чей конфликт мог вспыхнуть в любой момент. В Малом дворе внутренних покоев, где собирались высшие сановники, два влиятельных министра запросто тыкали друг в друга пальцами и крыли трёхэтажным матом – обычное дело. Император обычно мягко увещевал спорщиков, а если совсем терял терпение, отправлял обоих заслуженных ветеранов по домам ругаться. В конце концов, их семьи со времён дедов жили по соседству, и, поговаривают, детишки из этих родов сызмальства привыкли палить друг в друга через забор: один кирпичом кинет, другой комлем грязи швырнёт – благодарность за услугу.
На сей раз У Юань пожаловал с визитом, чтобы испросить у учителя совета:
— Учитель, министерство чинов при дворе издревле подмял под себя клан Цао. Не собираются ли они, воспользовавшись тем, что я не сумел закрепиться на месте, задвинуть меня обратно в столицу, в какое-нибудь захолустное ведомство протирать штаны на холодном стуле?
— Нет.
Цуй Чи, по-прежнему невозмутимый, сидел в том же кресле и отвечал с прохладцей:
— Каково происхождение Цао Цзи? Каковы его способности?
У Юань горько усмехнулся:
— Происхождением он намного превосходит меня, да и способностями не обделён.
— И в схватке с таким соперником ты как раз докажешь, что чего-то стоишь! К тому же ты – уездный начальник Лунцюаня, а Цао Цзи – всего лишь надзиратель за печами. Нынче вновь распахивают драконьи печи лишь для того, чтобы доделать кое-какие мелочи, связанные с исконной керамикой. Всё не так мрачно, как ты рисуешь.
Юноша с красной точкой киновари между бровей посмотрел на тот самый колодец:
— Клан Цао, разумеется, жаждет, чтобы Цао Цзи прошёлся по твоей голове на пути к успеху. Теперь всё зависит от того, хватит ли у тебя пороха стать преградой на пути Цао Цзи. Не удержишься – ещё бабушка надвое сказала, захочет ли род Юань отдать за тебя дочь. А сдержишь Цао Цзи, на которого Цао возлагают такие надежды, глядишь, род Юань сам станет умолять тебя взять девушку в жёны.
Цуй Чи бросил косой взгляд на У Юаня:
— Государь жалует людей по заслугам, и разделение на близких и чужих неизбежно. К потомкам заслуженных сподвижников всегда отношение особое, но в конце концов всё упирается в твои собственные таланты.
У Юань улыбнулся:
— Выслушал ваши наставления, учитель, и на душе сразу отлегло.
Цуй Чи холодно усмехнулся:
— Тебе-то отлегло, а каково мне самому?
У Юань притворился глухим и слепым, решительно храня молчание.
Тут Цуй Чи ни с того ни с сего выдал:
— А что ты думаешь по поводу стычки между единственной дочерью мастера Жуань, Жуань Сю, и посторонним?
У Юань немного подумал и тут же ответил:
— Жуань Сю хоть и перегнула палку, но этот идиот, мнящий себя бог весть кем, сам первый начал приставать. Она предупреждала его несколько раз. Не по-людски, зато справедливо, комар носа не подточит. К тому же её отец Жуань Цюн ранее устроил такую бойню в небесах над Гроутэ Бусины Линь, что с тех пор ни один практик не осмеливается нарушать правила. Яблоко от яблони...
Цуй Чи поморщился, видимо, считая тупость ученика невыносимой, и засыпал его упрёками:
— Послушай, дорогой мой уездный начальник, не соизволишь ли ты вникнуть, с какой стати этот дурачок слонялся без дела и угодил аккурат к лавке Жуань Сю в переулке Седлающих Дракона? И как так вышло, что он ни сном ни духом не ведал о её происхождении? И почему именно в тот момент, когда его клан скупал вершины и заводил дружбу с Великой Ли, он проявил такую вопиющую беспечность? Если бы одно совпадение – ещё куда ни шло, но когда их столько, не кажется ли тебе это странным? Дураков и бабников на свете хватает, но чтобы молодой человек, имеющий право представлять клан в этих краях и обладающий неплохими задатками к культивации, вёл себя столь невезуче...
Юноша говорил легко и с юмором, но У Юань слушал со всё более мрачным выражением лица, и на душе у него скребли кошки.
Напоследок юноша снова принялся заниматься самобичеванием, яростно растирая ладонями щёки:
— Если подумать, я куда несчастнее этого павлина, просто форменный неудачник! У Юань, а не подставить ли тебе щёку, чтобы учитель влепил пару затрещин и выпустил пар? Как тебе идея?
У Юань не был дураком, чтобы подставляться под бесплатные тумаки:
— Учитель, пожалуй, откажусь.
Юноша возмутился:
— Отец родной для ученика на всю жизнь! Да ты характером в меня, небось, тоже предашь учителя при первом удобном случае. Как только в уезде Лунцюань всё утрясётся, выбирайся-ка в столицу. Будешь там вести со мной... с тем мной переговоры о строительстве академии на горе Окутанных Облаков.
У Юань кивнул, по его лицу невозможно было прочесть ни единой мысли.
Юноша взмахнул рукой, выгоняя гостя:
— Ступай работать.
У Юань поднялся и попрощался.
В этом старом особняке рода Юань, помимо молчаливого юноши с утончёнными чертами лица, после тайной отлучки У Юаня появился ещё один обитатель – присланный для наставника каторжник по имени Юй Лу. Ему было четырнадцать, ростом он вышел под стать крепким мужикам, лицо – белое что нефрит, статен и красив, писаный красавец. По неведомой причине Цуй Чи велел переименовать его в Юй Лу. Подросток, хоть и скрипел зубами от досады, возразить не смел и смирился.
Этот высокий парень, то ли радуясь избавлению от адских мук каторги, то ли по природе своей жизнерадостный, целыми днями драил старый особняк: от первого этажа до второго, а то и вовсе забирался на крышу перекладывать старую черепицу. Не кричи на него Цуй Чи, отчитывая за излишнюю суету, он бы, пожалуй, ещё и стены особняка побелил.
Все тарелки, чашки и вазы в доме Юй Лу натёр до зеркального блеска. У Юань, навещая наставника, неизменно заставал его за этим бесконечным наведением порядка. Завидев гостя, Юй Лу неизменно приветливо улыбался, а затем отходил подальше, брал метлу и терпеливо ждал, пока тот закончит визит. Проводив гостя со всеми почестями, парень снова принимался за работу – заметал следы, полировал стулья. Его искреннее удовольствие от хлопот приводило У Юаня в тупик: не повредился ли у паренька рассудок от потрясения, когда рухнуло государство, а весь его род превратился в презренных каторжников?
Когда Юй Лу привык к тихой и хлопотливой жизни в усадьбе, Цуй Чи, прятавший в рукаве секретное послание, привёл в дом ещё одного незнакомца. Это была худощавая девушка с тёмной кожей и весьма заурядной внешностью, с вечно окаменевшим лицом, но на редкость выразительными глазами.
Она даже перед лицом государственного наставника Великой Ли держалась с каменным выражением лица – ни страха, ни угодничества. Это вызывало у Юй Лу искреннее уважение. Услышав, что она тоже из семьи переселенных каторжников, он попытался завести с ней дружбу, но девица оставалась глуха к его любезностям, а по хозяйству была донельзя неуклюжа, валила всё из рук, перебила уйму посуды. В конце концов Юй Лу, не выдержав, велел ей сидеть сложа руки, а сам взвалил на себя всю работу: ходил за покупками, мыл рис, стряпал ужин, даже стирал чужие вещи. Она же вела себя нагло и независимо – целыми днями развалившись в кресле, глядела на всех свысока, словно хозяйка дома, заткнув за пояс самого Цуй Чи. Доброту Юй Лу девушка явно не ценила: и глазом не вела в его сторону, а когда парень случайно ловил её косой взгляд, в глубине её заурядного лица читалась лишь лёгкая насмешка.
Цуй Чи звонко хлопнул в ладоши:
— А ну все трое сюда.
Красивый и рослый парень Юй Лу, стройная девушка и безупречно сложенный юноша выстроились перед Цуй Чи.
Цуй Чи склонил голову набок, окинул их взглядом и наконец уставился на рослого подростка:
— Юй Лу, ты изначально был пешкой, которую я выбил для себя.
Затем он перевёл взор на девушку:
— Ну а ты – лакомый кусочек, заполучить который так жаждала та госпожа. Только нынче она потеряла влияние, дела её плохи, сослали в Дворец Долголетия душу усмирять. Тот я, что сидит в столице Великой Ли, прибрал к рукам павильон Зелёного Бамбука, подсуетился и переправил тебя ко мне, считай, из огня да в полымя. Ты ещё должна благодарить меня. При её-то привычке выжимать из людей все соки, попадись ты ей в лапы, закончила бы куда хуже этой Янь Хуа.
Цуй Чи перевёл взгляд на девушку:
— Какое имя и фамилию выберешь впредь? Или, как Юй Лу, перепишешься подчистую?
Девушка ответила медовым, вкрадчивым голосом:
— Господин государственный наставник, оставьте мне фамилию Се.
Цуй Чи задумался, а затем залился звонким смехом:
— О? Тогда давай звать тебя Се Се! Как же тебе повезло с таким именем! Ну что, Се Се, не скажешь ли мне спасибо?
Девушка по-прежнему хранила каменное лицо, но в её глазах полыхнул гнев, который она тщетно пыталась унять.
Цуй Чи вздохнул с грустью:
— Я ведь больше не Цуй Чи. Если хотите, можете звать меня Цуй Дуншанем, ну или просто молодым господином.
Вид у него сделался донельзя унылым:
— Юй Лу, Се Се, собирайте вещички. Завтра же выступаем по южному тракту на самую границу, к заставе Диких Мужей.
Оба промолчали, не задавая лишних вопросов.
Заметив сияющий от предвкушения взгляд изнеженного юноши, Цуй Чи бросил:
— А ты оставайся здесь. Хочешь – иди в школу рода Чэнь учиться, дело твоё.
Юноша переменился в лице, уже собираясь набраться смелости и взмолиться о совместной поездке, как Цуй Чи рявкнул на него:
— Пошёл вон!
Парень вздрогнул и бросился наутёк.
Цуй Чи поднялся, прошёл в маленькую библиотеку на втором этаже и взялся за кисть.
Сотни, тысячи убористых иероглифов легли на бумагу.
«Чрезмерность хуже недосказанности. Двор Великой Ли слишком благоволит литераторам, из-за чего множество стяжателей славы превратили стихи в трамплин для карьеры и пропуск в чиновничьи кабинеты. Необходимо срочно менять нравы в столичных кругах Великой Ли! Ни в коем случае нельзя допускать, чтобы от сановников до уличных зевак все помешались на пустых витиеватых одах. Во главу угла нужно поставить смыслы трактатов, насущные дела и практику, намертво вцепиться в это понятие пользы. И пусть даже род Сун на троне сменится кем-то другим, кто бы ни воссел на драконьем престоле, нельзя утратить эту основу нашего с тобой великого пути!»
«Но сокрушать твердыни следует не спеша, шаг за шагом – вот единственно верный путь».
«Академия Сынов Неба должна быть под нашим контролем. При удобном случае можно забрать полномочия у Управления по астрономии в обмен на полный контроль над Академией».
...
В самом конце Цуй Чи швырнул кисть оземь со злости:
— Какого чёрта я всё это пишу, я же больше не тот! А ты, умник хренов, сидишь сложа руки, да ещё имеешь совесть присылать мне «пока не связывайся, береги себя». Отдал бы мне хоть половину накоплений, старый скряга Цуй Чи, несгораемый железный гусь! Сам в столице прохлаждаешься, а мне приходится за тебя в учениках ходить! Небеса, за что вы меня молнией не пришибёте...
Юноша с красной точкой между бровей горько заплакал, убиваясь от горя.
продолжение следует....

Комментарии

Загрузка...