Пережив этот переполох, хозяин большого корабля, страдающий слепой любовью к деньгам, мигом прибежал предложить дорогим гостям лучшую комнату на втором этаже. Он заверял, что ради них готов даже затащить наверх ослика – мол, для его судёнышка это величайшая честь. Нашлись и те из зевак, кто восхитился силой чужаков: многие носили при себе сабли, но не мечи, явно намереваясь завязать знакомство. Чэнь Пинань в подобных делах был совсем не силён, поэтому отдуваться пришлось Линь Шоуи. Будучи парнем, выросшим в ведомстве правительственного надзора, он вёл себя безупречно – ни единой оплошности в манерах и речи. Даже отказывая просителям, он умудрялся отпускать их с довольными улыбками на лицах.
Мечник, которого старик назвал Белым Китом, оказался прославленным вольным культиватором с юга Великой Ли. Носил он настоящий магический артефакт по имени «Лингсю» – острое, грозное оружие даосской школы талисманов. По слухам, этот меч некогда принадлежал странствующему мастеру, который спустился с гор искать просветления и остался после смерти сидеть в глухой дичи, пока его тело не обратилось прахом. Мечник в белых одеждах случайно завладел этой реликвией и, опираясь на и без того незаурядную технику владения клинком, постиг истинный смысл меча, после чего прославился на всю округу. Вот только из-за буйного нрава, не терпевшего никаких оков, он так и не поступил на службу к чиновникам или пограничной страже Великой Ли, предпочитая скитаться по Цзянху с клинком за спиной. В мире цзянху Великой Ли, кишащем драконами и мастерами боевых искусств, суметь заставить запомнить своё имя – уже огромное достижение.
И вот этот человек даже не успел обнажить меч. Его с самого начала вертели как хотели, заставив потерпеть столь позорное поражение. Кто знает, не покроется ли теперь пылью его меч-сердце, не запятнается ли зловещим налётом самый дух клинка? Глядя на это, находившиеся на судне искушённые литераторы, торговцы и бродячие герои могли воочию оценить, сколь глубоки тайные резервы у компании мальчишки в соломенных лаптях. Какими бы ни были их личные качества, откровенных дураков среди пассажиров почти не водилось.
Заметив, что больше никто не пытается завязать светскую беседу, Линь Шоуи потёр виски. Парень чувствовал глухое раздражение: если бы не возможность в минуты отдыха своими глазами видеть, как в руках у Чэнь Пинаня мало-помалу обретает форму нефритово-зелёный ящик для книг, с его-то врождённой холодностью и отчуждённостью он, пожалуй, и впрямь не сдержался бы и сорвал злость на окружающих.
Чэнь Пинаню стало немного неловко, и он пообещал:
— Не переживай, я сделаю этот ящик так, чтобы ты остался доволен.
Линь Шоуи сидел, скрестив ноги, смертельно уставший. Внезапно он нарушил привычное молчание и тихо выговорил:
— Как же хочется отыскать тихое местечко среди зелёных гор и чистых вод, уединиться там для практики и отрешиться от мира. Пусть в моих горах пройдёт всего шестьдесят лет, а в смертном мире пролетят тысячелетия. Только А Лян говорил, что подобный путь самосовершенствования называется дорогой пустых могил. Способ рабочий, но годится лишь для практиков, чья ступень достигла определённой высоты. Я же едва переступил порог, и если возьмусь за это сейчас, то наверняка свихнусь на почве ци и незаметно скачусь в ересь.
Чэнь Пинань кивнул:
— Тут действительно нужно держать ухо востро.
Ли Хуай подпёр подбородок рукой, устроившись неподалёку, и весело брякнул:
— Линь Шоуи, а вдруг А Лян тебя просто пугал? По-моему, гора Шахматной Доски – отличное место! Как раз для тебя: пойдёшь в бессмертные. От скуки сможешь болтать и байки травить с тем местным божком по имени Вэй Бо. Будешь раскатывать на огромной черепахе или рассекать верхом на чёрной змее и белом питоне – просто загляденье! Только раз уж ты всё равно не едешь с нами в Великую Суй, оставь этот ящик мне, а? Я его сейчас снести не смогу, но через пару лет подрасту, окрепну – как раз сменю своё маленькое лукошко на этот сундучок. Я твоё добро не забуду, а когда вернусь с учёбы из Великой Суй, в крайнем случае верну его обратно.
Линь Шоуи искоса глянул на строившего хитрые планы Ли Хуая и холодно усмехнулся:
— Даже если я останусь на горе Шахматной Доски постигать секреты долголетия, я всё равно не отдам тебе ящик.
Ли Хуай протянул:
— Ну тогда отправляйся в Великую Суй вместе со мной.
Линь Шоуи потёр переносицу, придя к выводу, что с этим Ли Хуаем способен справиться только А Лян.
Хотя нет, Ли Баопин тоже сможет. И Чэнь Пинань, кажется, справится.
Неужели управы на Ли Хуая нет только у него одного?
Не в меру помрачневший Линь Шоуи в упор уставился на Ли Хуая, отчего у того мороз побежал по коже. Мальчишка тут же поспешил заверить друга в своей преданности:
— Да ты чего, Линь Шоуи? Я же на самом деле хочу, чтобы ты ехал со мной в Великую Суй! Просто твой ящик меня немного соблазнил – ну что поделать, он же больше моего, этого я не отрицаю. Но если ты надумаешь сойти с корабля и вернуться на гору Шахматной Доски, я точно огорчусь! Подумай сам: из всех нас четверых ты – самый лицемерный и хитроумный. Если вдруг нам встретится злодей, у которого слово «гад» не написано на лбу – ну, какой-нибудь тайный негодяй, – раскусить его с первого взгляда сможешь только ты! Правда же, Чэнь Пинань, Ли Баопин?
Ли Хуай завертел головой по сторонам, ища поддержки.
Чэнь Пинань сидел уткнувшись носом в работу, с головой ушедший в создание сундука и не обращая ни на что внимания. Ли Баопин витала где-то далеко, увлечённая думами о каких-то странных вещах, и её разум блуждал за тысячи ли отсюда.
На сердце у Линь Шоуи было тяжело:
— Ты думаешь, наша поездка на учёбу в Великую Суй будет лёгкой прогулкой? Помимо природных преград, нас наверняка ждёт пропасть всяких фокусов, о которых мы и во сне не помыслим.
Ли Хуай моргнул.
Линь Шоуи заговорил медленно:
— Наше Великое Ли основано на силе оружия, тамошний цзянху не сбросишь со счетов. Учёные мужи там почти не добиваются известности – до тех пор, пока не была основана Академия Горного Утеса господина Учителя, весь континент Драгоценной Кувшинки единодушно клеймил нас краем варваров.
Ли Хуай кивнул:
— Это я знаю. Наш господин Ци никогда не скрывал подобного, мы же не раз слышали про положение дел в Великом Ли.
Линь Шоуи вздохнул:
— Помню, в детстве чиновник надзора, господин Сун, рассказывал историю. Много лет назад какому-то книжнику из Великого Ли чудом удалось сдать экзамены и поступить в Академию Созерцания Озера. Так его там травили на все лады! И дело не ограничивалось словесными оскорблениями. По словам господина Суна, двое литераторов из династий Суй и Лу устроили хитроумную многоходовку, сломив дух нашего земляка и сведя его с ума. Годы спустя, когда он едва оправился от безумия, его подло ударили в спину в сердечных делах, после чего он бросился в озеро и утопился.
— Из-за этого случая верхушка нашего государства и весь простой народ пришли в такую ярость, что разгорелась война с династией Лу, в которой на кон была поставлена судьба всей страны. Ты только представь: до того момента, сталкиваясь с бесконечными придирками династии Лу, которая некогда считалась сюзереном Великого Ли, наша страна всегда предпочитала терпеть. Конечно, с тех пор многое изменилось: теперь у нас куда больше грамотеев, да и бессмертные практики начали спускаться с гор на службу двору Великой Ли, отчаянно рубясь с врагами на границах.
— Но из-за этого возникла новая напасть: чиновники из числа литераторов в Великом Ли невероятно заносчивы. Стоит учёному занять пост, как он начинает смотреть на всех свысока. Взять хотя бы того типа, что называл себя уездным начальником Ваньпина: он наверняка выходец из столичной номенклатуры, классический мажор, сделавший карьеру на честных имперских экзаменах. Вот я и опасаюсь, что этот мужик, сойдя с корабля на пристани в пределах уезда Ваньпин, решит продемонстрировать благородный студенческий пыл или захочет «показать себя новому начальству», а потом возьмёт и перейдёт с нами к открытой вражде.
Тут Линь Шоуи усмехнулся:
— К счастью, он по происхождению гражданский чиновник из книжников, но ведь в нашей компании тоже есть скрытый «горный небожитель», который, возможно, сумеет его приструнить. В конце концов, как бы ни ценились учёные мужи в Великом Ли, им всё равно тягаться с практиками. Но я боюсь другого: а вдруг этот уездный начальник окажется туповат? Или, даже будучи столичным жителем, он в душе не представляет, на что способны настоящие практики? Тогда на нас обрушится лавина неприятностей.
Ли Хуай помрачнел. Обернувшись, он влепил увесистую затрещину сидевшему сзади белому ослику и взъярился:
— Источник всех бед, бестолковый осёл! Ты воображаешь себя невинной девицей? Стоит кому-то прикоснуться, как ты сразу брыкаешься и устраиваешь истерику?
Ли Баопин неожиданно подала голос:
— Сейчас этот дед наверняка сидит в гостях у уездного начальника Ваньпина на самом почётном месте, и они вместе изливают друг другу душу. Я уверена: чем выше статус старика и чем искуснее меч того мечника, тем сильнее уездный начальник боится открыто поднимать руку. Мой старший брат говорил: «Учёные болтуны за три года не способны даже бунт поднять». А уж мелкие пакости исподтишка нам не страшны! До тех пор, пока эта сволочь не смеет пускать в ход государственную мощь, мы встретим врага грудью – вода идёт, землю ставим, вода приходит, плотину держим. Чего ты трусишь, Линь Шоуи? Не паникуй раньше времени!
Поразмыслив над её словами, Линь Шоуи кивнул:
— Пожалуй, ты права.
Закончив говорить, Ли Баопин с серьёзным видом перевела взгляд на Чэнь Пинаня:
— Маленький наставник, я права?
Чэнь Пинань с досадой вздохнул:
— Откуда мне знать все эти тонкости чиновников да книжников? Короче говоря, если возникнут проблемы, вы с Линь Шоуи сами решайте, что делать.
Когда прошлым разом старый учитель из деревенской школы поручил им детей перед смертью, ребята не только благополучно вернулись в посёлок, но ещё и водили за нос притворявшегося шпионом Великой Ли кучера. Зачинщиком тогда выступил именно Линь Шоуи, Ли Баопин задавала общее направление, а Линь Шоуи дорабатывал детали, не оставляя брешей. Его ум и зрелость суждений давно превосходили сверстников.
Чэнь Пинань внезапно замер с ножом в руках, задумался и положил тесак прямо у ног.
Когда на душе не было покоя, Чэнь Пинань предпочитал ничего не предпринимать. Уж лучше отложить дело в сторону, чем совершить ошибку. В былые годы так было с обжигом керамики, так же обстояло дело и с кулачным искусством. Ли Баопин, Ли Хуай и Линь Шоуи почти одновременно заметили неладное, и даже Ли Хуай поспешил принять правильную осанку.
Заметив три пары подозрительных глаз, устремлённых на него, Чэнь Пинаню оставалось лишь горько улыбнуться:
— Чего вы уставились? Я просто кое о чём подумал. С чего такая паника?
Ли Баопин потребовала:
— Маленький наставник, выкладывай, послушаем.
Чэнь Пинань улыбнулся:
— Я тут подумал: кроме как учить с вами иероглифы, не начать ли мне тоже постигать премудрости из ваших книг?
Ли Баопин опешила:
— Но мы же учили у господина лишь самые азы грамоты, там нет никакой великой науки! К тому же мы сами малые дети, как мы можем учить маленького наставника? Да и потом, я порой спрашивала господина Ци о каких-то фразах из букварей, а он и сам ответить не мог. Как мы вас научим? Если станем молоть чепуху, ничего хорошего из этого не выйдет!
Ли Хуай проворчал:
— Господин не то чтобы не мог ответить, просто отвечал не сразу, а тебе уже не терпелось слушать.
Ли Баопин резко повернулась и отвесила Ли Хуаю увесистый подзатыльник.
Ли Хуай почти не почувствовал боли, но всё равно ухватился за голову и завопил:
— Жизнь стала невыносима! Я тоже пойду учиться бить кулаками – у Ли Баопин рука с каждым днём всё тяжелее, того и гляди прибьёт меня ненароком.
Линь Шоуи с любопытством спросил:
— Чэнь Пинань, а тебе зачем сдались книжные премудрости?
Чэнь Пинань ответил не сразу:
— Боюсь, что однажды, когда я стану рассуждать с кем-то о справедливости, потом выяснится, что никакой справедливости в моих словах не было. Вот я и хочу, вдобавок к тому, чему меня учили старик Яо и А Лян, почерпнуть что-то из ваших книжных знаний.
Ли Хуай погрузился в туманное недоумение и ошеломлённо пробормотал:
— Чэнь Пинань, ты и так лупишь всех подряд будь здоров, да ещё пашешь каждый день до седьмого пота с кулаками... Разве всё это не ради того, чтобы плевать на всякую справедливость и делать по-своему?
Линь Шоуи немного поколебался и покачал головой:
— Чэнь Пинань, по-моему, вовсе не обязательно во всём искать высший смысл. У каждого в этом мире своя дорога, нам достаточно просто держаться собственных принципов, иначе увязнешь по уши в болоте. Во всём хороша мера.
Ли Баопин напустила на себя суровый вид:
— Маленький наставник, подожди немного, дай мне подумать. Дело серьёзное, я должна отнестись к нему предельно внимательно и всё хорошенько обмозговать!
Когда они учились в деревенской школе, Ци Цзинчунь вёл себя точно так же: стоило Ли Баопин задать какой-нибудь донельзя простой вопрос, как он погружался в долгие раздумья и выдавал ответ лишь спустя пару дней.
Чэнь Пинань почувствовал себя ещё более беспомощным. Он задрал голову, глядя в лазурное небо, а через мгновение опустил взгляд и неизвестно почему вдруг лучезарно улыбнулся:
— Я затеял это не из пустой прихоти, у меня есть свои соображения. Наверное, потому что вы не занимаетесь кулачным искусством по-настоящему и пока этого не чувствуете... С тех пор как мне достался тот руководящий трактат, во мне живёт одно ощущение – смело смейтесь, если хотите, – всякий раз, когда я с кем-то схлёстываюсь в бою, стоит мне счесть свою правоту неоспоримой, пусть даже я не могу выразить её словами, стоит мне почувствовать: «Я прав!» – как в глубине души словно раздаётся голос, который непрерывно твердит: «В этот раз ты можешь ударить ещё быстрее!»
В этот момент троим друзьям показалось, что перед ними стоит совершенно незнакомый Чэнь Пинань.
Этот худой парнишка из переулка Глиняных Кувшинов сиял весь изнутри. Его руки были крепко сжаты в кулаки и покоились на коленях, а уверенность в себе била через край, какой они от него ещё никогда не видели:
— И в следующий раз мой удар непременно станет ещё быстрее! Кто бы ни встал передо мной – да кто бы ни был этот человек, – я, Чэнь Пинань, нанесу этот удар! Кто бы он ни оказался!
Линь Шоуи смотрел на него заворожённым взглядом и пробормотал себе под нос:
— Вряд ли это помутнение рассудка от боевых искусств... От него прямо разит благородной силой духа. Точь-в-точь наш господин в школе... когда толковал о самых сокровенных тайнах святых мужей.
Ли Баопин была всецело поглощена обдумыванием предыдущего вопроса.
Чэнь Пинань тем временем снова подобрал тесак и продолжил мастерить небольшой бамбуковый сундучок для Линь Шоуи.
Ли Хуай погрузился в какое-то полусонное оцепенение и ещё долго не мог прийти в себя.
Только что Чэнь Пинань напомнил ему кое о ком из прошлого.
Ли Хуай вдруг вспомнил, как в детстве его матушка, бдившая за тем, чтобы побеждать в любых перепалках, однажды схлопотала пощёчину от какой-то бабы и расцарапала себе лицо до вида разукрашенного кота. Дома она закатила дикую истерику, валяясь по полу и причитая, а отец, которого все соседи единодушно клеймили никчёмным слюнтяем, молча сидел на пороге, уткнувшись в землю. Они с сестрой Ли Лю ревели вместе с матерью, а та в сердцах кричала, что ослепла на оба глаза, раз связалась с этим бесхребетным мужиком, который даже за собственную бабу не может заступиться. Отец тогда так и не проронил ни слова. Разъярённый Ли Хуай, с малолетства привязанный к матери куда сильнее, подбежал к дверям и дважды со злости пнул негодяя в спину, выкрикнув, что больше не признаёт его отцом.
Поплакав до изнеможения и выплакав всю злость, мать уложила детей спать, а отца грубо вышвырнула за дверь, дёрнув за ухо, и велела катиться ночевать во двор. Но стоило закрыть дверь и погасить свет, как она шёпотом велела Ли Хуаю приоткрыть щеколду и позвать тягучего упрямца в хату. Ли Хуай идти не хотел, но, не посмев ослушаться материнского окрика, приоткрыл дверь и увидел, что отец по-прежнему смиренно сидит на корточках посреди двора. Злость в мальчишке вспыхнула с новой силой, и он едва не развернулся обратно.
И тут низкорослый, сбитый мужик медленно поднялся на ноги:
— Сынок, отцу нужно на пару ночей отлучиться в горы. Передай матери, я скоро вернусь.
Лучше бы он вовсе молчал! Как бы ни сердился Ли Хуай, в глубине души он всё же надеялся, что отец вернётся спать в тепло. Но сбегать от матери и детей с такими трусливыми отговорками – разве это по-мужски? Услышав трусливую бредню, какую способны нести разве что слабаки, Ли Хуай задрожал от гнева и закричал сквозь слёзы:
— Какой я тебе сын! Это я твой отец, Ли Эр!
Мужик ничуть не рассердился, лишь с улыбкой выругался:
— Ах ты паршивец! И впрямь отродье моего семени, Ли Эра!
В ту секунду Ли Хуай остолбенел. Отец никогда в жизни не разговаривал с ним подобным тоном. В памяти мальчика тот всегда казался ниже травы тише воды: кроме сопения во сне, похожего на громовые раскаты, от него не было никакого проку – типичный безмолвный увалень. Даже перед ними с сестрой Ли Лю он никогда не выглядел главой семьи – круглый год оставался пугливым, дрожащим перед небом, землёй, людьми и демонами ничтожеством.
Но той ночью, когда отец уходил, он шагал широко и решительно – так резво и уверенно, словно богатые господа с улицы Счастья и Процветания или переулка Персиковых Листьев.
Тогда Ли Хуай не стал ломать голову. Он лишь тешил себя надеждой, что отец среди ночи пошёл на улицу отчитывать матерных обидчиков.
Каково же было разочарование Ли Хуая на следующий день, когда целое семейство той бабы, что расцарапала лицо его матери, продолжало задирать нос перед их троицей! А отца не было дома долгие недели – судя по всему, он ушёл в горы жечь древесный уголь, чтобы заработать гроши на пропитание семьи. Ли Хуай решил, что его фраза про «уход в горы» была не более чем оговоркой.
Зато когда мужчина вернулся, он будто заново родился. Он принёс домой жирную зажаренную курицу, прикупил матери коробочку пудры для лица, а им с сестрой привёз подарки. Мать, подбоченившись одной рукой и тыча пальцем отцу в лоб, смеялась:
— Пусть тряпка, а всё ж совесть у тебя, Ли Эр, нашлась!
А после этого мужик, которому имя дали тяп-ляп, снова превратился в того самого Ли Эра, готового отвечать прежним улыбками: «Ну давай, обругай меня, если ума хватит хоть на слово. Ну ударь, попробуй прибить, коли силёнок хватит!»
Однако шло время. По мере того как Ли Хуай рос, образ отца, уходящего той ночью из двора – его улыбка, манера речи и походка, – не только не стирался в памяти, но почему-то становился всё чётче и ярче.
Ли Хуай внезапно выпалил:
— Чэнь Пинань, когда вернёмся в посёлок, я приглашаю тебя к себе в гости.
Чэнь Пинань опешил:
— Разве твои родители и сестра не уехали из посёлка? Ты же сам говорил, что они больше никогда не вернутся.
Тут только вспомнив об этом, Ли Хуай вмиг расплакался. Глаза его покраснели, губы задрожали, и он едва не зарыдал в голос.
Чэнь Пинаню пришлось его утешать:
— Не плачь, не плачь! Ты же сам говорил: отец обещал, что как только ты по-настоящему выучишься на книжника, он обязательно навестит тебя.
Ли Хуай шмыгнул носом, обиженно всхлипывая:
— Но я такой ветреный, терпения никакого, чуть сяду за книги – сразу клонит в сон. Я ведь намного хуже Ли Баопин и Линь Шоуи! Вдруг я так и не стану учёным, и родители меня больше никогда не заберут?
Пусть Линь Шоуи и Ли Баопин по возрасту уже считались подростками да к тому же происходили из знатных семей, Ли Хуай оставался сущим ребёнком. Он, как и сам Чэнь Пинань, вышел из низов, а потому боялся всего на свете – это было так естественно. Вот почему Чэнь Пинань проявлял к Ли Хуаю больше всего терпения от начала и до конца. Даже тогда, на горе Шахматной Доски, когда Ли Хуай истово топтал его в грязи, извазюканный с ног до головы Чэнь Пинань в глубине души не испытывал ни малейшего раздражения.
Чэнь Пинань улыбнулся:
— Глупости не говори. Если бы родители о тебе не заботились, стали бы они отправлять тебя учиться грамоте? Куда проще было бы с малолетства заставить гнуть спину в поле да гонять скот на пастбище, разве нет?
Настроение Ли Хуая немного улучшилось. Он вытер лицо рукавом и выдавил сквозь слёзы:
— Мы бедные, у нас на корову денег не было.
Чэнь Пинань тихо заметил:
— Разве ты теперь бедный? Не говоря уже о странной книге в переплёте «Великий Обрыв, Раскалывающий Воду» — сам том стоит целых десять лянов серебра.
Ли Хуай просиял. Повернувшись и бросив косой взгляд на белого осла, он во весь рот заулыбался:
— Зато у меня есть осёл!
Линь Шоуи вдруг подобрался, помрачнел и тихо произнёс, обращаясь к Чэнь Пинаню:
— Речной дух шепчет мне: кто-то идёт. Хотят с нами встретиться, но утверждают, будто знакомы с А Ляном, и говорят, будто А Лян потому и ушёл в город раньше, чтобы задать им парочку вопросов. Дух спрашивает, как поступить — пускать их на корабль или нет? Он ещё добавил, что гостя сопровождает речное божество реки Сюхуа, по всем признакам — то самое, что вкушает здесь мирские жертвы и благовония простых смертных.
Чэнь Пинань задумался, а затем решительно ответил:
— Пусть старший дух просто держится рядом. В сущности, пускать их на борт или нет — не так уж важно. Вы все будьте настороже. Действуем по прежней договорённости: сперва со всеми разбираюсь я, а если дело запахнет керосином, Линь Шоуи, пустишь в ход те жёлтые бумажные талисманы.
Линь Шоуи кивнул:
— Хорошо.
Пошевелив пальцами, он зашептал заклинание.
Мгновение спустя большое судно, рассекавшее гладь реки Сюхуа, легонько содрогнулось. Если бы четверо детей не знали о происходящем заранее, посторонний человек ни за что не уловил бы здесь подвоха.
Хотя речного духа простым глазом увидеть не удавалось, от носовой части корабля явственно повеяло потусторонним холодком.
Затем Чэнь Пинань заметил, что неподалёку на носу устроился молодой мечник. Поперёк спины у него висел длинный меч, а в руках он прижимал завёрнутый в грубую ткань продолговатый предмет, похожий на клинок.
Поднявшись на ноги, мужчина направился прямиком к Чэнь Пинаню. На ходу он легко улыбнулся скрывавшемуся речному духу, останавливаться не стал и заговорил прямо с порога:
— Я принёс ваши дорожные подорожные грамоты. На них стоит красная печать уездного управления Лунцюань провинции Великая Ли, а также проставлено разрешение на пересечение границы для заграничного путешествия. А кто я такой — не важно. Главное, что я знаком с А Ляном, так что вы можете не опасаться врагов. Что до недавней стычки на судне — не переживайте, тот уездный начальник Ваньпина вашей учёбе не помешает.
В завершение молодой мечник протянул ношу обеими руками и посмотрел на девочку в алой ватной куртке со старым ящичком за спиной:
— Вы, должно быть, барышня Баопин? Этот клинок А Лян велел передать вам в целости и сохранности.
Хотя сердце Ли Баопин бешено колотилось от волнения, она осталась стоять неподвижно.
Чэнь Пинань шагнул вперёд, взял из рук молодого мечника узкий нож «Сянфу» и вежливо произнёс:
— Благодарю вас, старший товарищ.
Молодой мечник весело рассмеялся:
— Раз вы все друзья А Ляна, называть меня старшим товарищем я не смею.
Чэнь Пинань поинтересовался:
— С А Ляном всё в порядке?
Выражение лица молодого мечника не изменилось, он кивнул:
— Не переживайте, всё отлично.
Этот нож сам князь Сун Чжанцзин приказал доверенному лицу вывезти из столицы и лично вручить ему. Возвратив оружие владельцу, молодой мечник почувствовал себя так, будто с плеч свалилась гора.
— Тогда я пойду загляну на второй этаж, перекинусь парой слов. Вы же ступайте дальше без страха: на всём пути до заставы Диких Мужей любые вопросы с властями и чиновниками будут решаться с лёгкостью. Во все прочие дела Великая Ли вмешиваться не станет. Разумеется, если вдруг стрясётся беда или чрезвычайная ситуация, достаточно заявить о себе пограничникам или местным властям, и имперский двор непременно окажет посильную помощь.
Вглядевшись в глаза собеседника, Чэнь Пинань кивнул:
— Мы поняли.
Молодой мечник извлёк из рукава четыре подорожные грамоты, передал их мальчику в соломенных лаптях, но затем сглотнул рвавшееся с языка слово и заменил его более светской вежливостью. Сложив руки перед грудью, он произнёс:
— Ну тогда прощайте. Я поднимусь наверх на пару слов и сразу отправлюсь в путь.
Чэнь Пинань неловко ответил на поклон.
На втором этаже, в элитной каюте, уставленной изысканным фарфором, старик и мечник в белых одеждах сидели с мрачными лицами. Будущий уездный начальник Ваньпина трясся вместе с семьёй от страха, боясь лишний раз вздохнуть — все присутствующие стояли по струнке.
И лишь один незваный гость сидел за столом, в одиночестве потягивая вино. Крепко сбитый мужчина, на чьих рукавах вилась синяя змея, испускал дыхание, клубящееся густым белым паром; аура этого человека была донельзя далека от простого смертного.
Увидев «молодого» мечника, громила немедленно вскочил на ноги, согнулся в глубоком поклоне, сложив руки в приветствии. Он не проронил ни звука, но выказал крайнюю степень почтения.
Молодой мечник отмахнулся. Не удостоив взглядом ни старика, ни известного на юге цзянху мечника, он обратился к несостоявшемуся уездному начальнику Ваньпина:
— Въедешь в пределы Ваньпина — веди себя тихо, будь образцовым чиновником для своего народа. Происшествие сегодняшнего дня оставь при себе, забудь и рта не раскрывай. Двор готов сделать вид, что ничего не случилось, но если поднимется хоть малейший шумок... возможно, я и не приду за тобой лично, но вот это божество реки Сюхуа с удовольствием свернёт тебе башку.
Не желая задерживаться, юноша обернулся к речному божеству реки Сюхуа, которое по-прежнему не смело присесть, и улыбнулся:
— Присмотри тут за всем, я возвращаюсь.
Божество почтительно поклонилось:
— Тогда подчинённый не смеет задерживать господина.
Выйдя из каюты, молодой мечник шагнул на наружную галерею. Вглядываясь в речную гладь и вспоминая слова парнишки в соломенных лаптях, он испытал глубокое потрясение.
Наконец фигура юноши качнулась и растаяла в воздухе.
Причина, почему боевые искусства уступают практикам-созерцателям, кроется в простом факте: для подавляющего большинства чистых воинов нижнего мира их основа — будь то руководства по кулачному бою, фехтованию или восемнадцать боевых искусств с сотней видов оружия — по привычке именуется боевой наукой. В глазах же небесных практиков всё это имеет к понятию «Дао» такое же отношение, как телега к луне.
Если боевое искусство не поднимается до высот истинного Пути-Дао, его мастер так и останется барахтаться в грязной луже.
Наверняка сам парнишка из бедного переулка не подозревал, сколь глубоким смыслом были наполнены его искренние слова об истоках собственного удара.
Над подобными вопросами — требующими заглянуть в собственное сердце и найти ответ путём тяжелейших раздумий — обычно задумываются мастера боевых искусств, достигшие как минимум шестой ступени.
·
На горе Шахматной Доски ничем не примечательная с виду женщина по тайному приказу своего господина вела за собой юную красавицу, дочь простого лодочника, пешком поднимаясь по склону к северу.
Для девушки это было первое в жизни дальнее странствие, поэтому она то и дело оглядывалась назад, не в силах скрыть тоску.
Женщина ничего не говорила: дело житейское, за такое не осудишь.
К тому же их школа во Дворце Долголетия отличалась некоторой чудаковатостью: здесь во главе угла стояло воспитание чувств и привязанностей. То, что обычные практики считали обузой и злом — нерешительность и душевную мягкость, — наставники этой школы, напротив, превращали в ступени для восхождения к Дао. Так что домашняя тоска покинувшей родные места девчонки шла ей только на пользу.
Правда, зачем понадобилось тащить девушку пешком через всю гору Шахматной Доски, высокий господин не пояснил, а сама она не стала допытываться без нужды.
Дорога вилась среди живописных пейзажей, переваливая через хребты и пересекая ручьи.
Девушка отличалась весёлым и наивным нравом. Пусть ноги порядком устали, духом она не падала: шагая вперёд, она то и дело срывала на ходу ветку с придорожными цветами, легко покачивая ею и насвистывая народную песню, передававшуюся из поколения в поколение.
Женщина из Дворца Долголетия слегка нахмурилась, но делать замечание не стала.
Чуть в стороне, подобно горному духу, шёл неторопливой поступью невероятно смазливый молодой человек, неотрывно следивший за девушкой.
Её голос звучал чисто и звонко. И пусть слова народной песенки были полны печали, в её исполнении песня обретала особое очарование — грусть в ней звучала светло, не раня душу.
Молодой человек вполголоса подпевал, гармонируя с девичьим пением. Его манера чуть отличалась — звучание было более зрелым, глубоким и пронзительным.
Девушка порхала меж весенних трав, словно жёлтая иволга, а мужчина походил на одинокого ворона, примостившегося на могильном холме: один заливался звонкой трелью, другой глухо ронял горестные вздохи.
Наконец на горном хребте показалась заброшенная почтовая дорога, вымощенная серым камнем.
Девушка резко вскинула голову и увидела идущего навстречу молодого господина в белых одеждах. Лицо его было настолько красивым, что трудно было вообразить краше.
Они разминулись на узкой тропе. Парень даже не поднял глаз, молча и бесшумно проскользнув мимо.
Девушка не удержалась, оглянулась.
И увидела, что он остановился вдали. Стоит неподвижно, не оборачиваясь, спиной к ней.
Озадаченно покачав головой, она отвернулась и зашагала дальше.
продолжение следует.....

Комментарии

Загрузка...