Река Сюхуа очень изящна: зелёная гладь мягко рябит, никаких тебе бурных волн или свирепых течений, а само широкое русло излучает какое-то трогательное умиротворение.
Двухпалубное судно, на котором Чэнь Пинань и его спутники плыли на юг, было заполнено преимущественно учёными мужами в зелёных халатах да купцами-путешественниками. Ли Баопин ни капли не дичилась: любила забросить за спину крошечный книжный шкафчик и тесниться среди людей, навострив уши и слушая их громкие рассуждения. Обычно, когда образованные господа видели одухотворённую с виду девчушку с зелёным бамбуковым коробом за плечами, тихую и скромную, стоящую где-то неподалёку, взрослые одаривали её добрыми улыбками. Они вовсе не обращали на малышку внимания и продолжали болтать о чём душа пожелает, не стесняясь в выражениях.
Ли Хуай с опаской натягивал поводья, вертясь на белом ослике туда-сюда у самого носа корабля, словно победоносный полководец, инспектирующий пограничные заставы. И что самое странное – эта белая ослица соглашалась возить исключительно Ли Хуая! Тот был на седьмом небе от счастья. А слова о том, что некий Вэй Цзинь из Храма Ветра и Снега, или Платформы Бессмертных, когда-нибудь явится забрать животное, и что Ли Хуаю стоит не зевать, а потребовать с того человека щедрую плату, не стесняясь загибать пальцы понаглее, – все эти по-настоящему важные вещи Ли Хуай попросту пропустил мимо ушей.
Линь Шоуи подошёл к Чэнь Пинаню, уселся, прислонившись спиной к внутренней перегородке фальшборта, и, помедлив, спросил:
— Тебе разве не интересно, почему А Лян назвал меня практикующим? И как я вообще им стал?
Чэнь Пинань прервал работу – перестал строгать щепки ножом для резьбы по дереву – и с улыбкой ответил:
— Конечно, интересно. Только спрашивать как-то неудобно было, боялся накрутить лишнего в голове.
Линь Шоуи помрачнел. Из всей троицы учеников даже слепому было бы очевидно: единственный человек, по-настоящему дорогой Чэнь Пинаню, – это Ли Баопин. Среди же них двоих, Ли Хуая и его самого, Чэнь Пинань, судя по всему, куда ближе к Ли Хуаю. То ли из-за того, что оба они выросли в бедных переулках маленького городка, то ли из-за его собственной молчаливости – Линь Шоуи не знал. Впрочем, этот парень никогда по-настоящему и не забивал себе голову подобной пустяковой чепухой.
И всё же Линь Шоуи невольно тосковал.
Он прямо спросил:
— Ты вообще понимаешь, какая мощь скрыта в той маленькой серебряной тыковке?
Чэнь Пинань сначала украдкой огляделся, а затем кивнул и тихо произнёс:
— Даже А Лян говорил, что это редчайшая тыква, взращивающая мечи. Конечно, вещь ценная и редкая.
Линь Шоуи продолжил:
— А знаешь ли ты, какой огромной возможности ты лишился, когда из-за занятий кулачным искусством отказывался пить вино? Причина, по которой я смог официально ступить на тропу самосовершенствования и стать практикующим – небожителем в глазах обычных людей, – кроется именно в том, что я раз за разом пил вино из той маленькой тыковки. После каждой чарки я чувствовал, как меняются плоть, кости, зрение, слух, выносливость и сила в ногах. Тот, кому в этом путешествии изначально тяжелее всех давалась дорога, я – под конец мог даже не отставать от тебя! Неужели ты не заметил?
Чэнь Пинань машинально погладил прохладную зелёную бамбуковую планку:
— После того как мы ушли с берегов реки Железного Талисмана и приблизились к горе Шахматной Доски, горные тропы стали даваться тебе подозрительно легко.
Лицо Линь Шоуи не дрогнуло, он небрежно бросил:
— Ох. Значит, ты давно раскусил меня.
Чэнь Пинань улыбнулся:
— А Лян человек донельзя ленивый, сил у него полно, а возиться с мелочами охоты нет. Раз уж проводник здесь я, то должен следить за силами каждого из вас: чётко знать, когда пора сделать привал, чтобы вы шли не так сильно уставшими и при этом по максимуму укрепляли ноги. Наш путь впереди ещё долгий, и мне бы хотелось, чтобы в дальнейшем вам не приходилось терпеть столько лишений.
Линь Шоуи посмотрел на лицо и глаза Чэнь Пинаня, скрестил руки на груди и с изрядной долей скепсиса фыркнул:
— От кого другого я бы в это ни за что не поверил.
Чэнь Пинань взмахнул в воздухе бамбуковой щепкой и с улыбкой поинтересовался:
— Дело идёт всё лучше и лучше. Впрочем, самый красивый короб у меня наверняка получится самым последним. Сделать этот для Ли Хуая? Тогда я скрою его чуть поменьше.
Линь Шоуи бросил косой взгляд на Ли Хуая, верхом восседавшего на старом осле, и покачал головой:
— Забей. Сначала сделай мне. Ну, максимум послушаю его нытьё.
Чэнь Пинань усмехнулся:
— Тогда постараться смастерить тебе на совесть, побольше верёвок пустить в дело? Ты же у нас благородный небожитель! Если и впрямь вздумаешь летать туда-сюда, как А Лян, боюсь, без прочной вязки твой короб и пары дней за спиной не продержится.
Линь Шоуи вздохнул. Он считал себя далеко не глупцом, но поспевать за ходом мыслей этого парня было чертовски тяжело. Вспомнив одну вещь, над которой он ломал голову битый час, Линь Шоуи с любопытством спросил:
— Почему на почтовой станции Подушка, едва А Лян ушёл, ты взял и выложил Ли Баопин всю правду о Чжу Хэ и Чжу Лу?
Лицо Чэнь Пинаня посерьёзнело, и он парировал вопросом:
— Сам-то как думаешь: мои отношения с Баопин ближе или с той парочкой отца и дочки?
Линь Шоуи раздражённо бросил:
— Пустые слова.
Чэнь Пинань кивнул:
— Именно поэтому я обязан был дать Баопин чёткое понимание того, что натворили выходцы из того семейства. Кто такая Чжу Лу, я теперь примерно представляю. Когда А Лян намеренно расставлял ей ловушки, она не просто сомневалась – она надеялась, что отец её, Чжу Хэ... снова заступится за неё. Если на горе Шахматной Доски из-за её дурацких выходок мы все едва не погибли, но раз уж в итоге всё обошлось, я ещё мог списать это на отчаянное стремление спасти отца. Поставив себя на её место, я, пожалуй, поступил бы не лучше. Так что, хотя в душе у меня и кипела злость, я в жизни не бросил бы ей в лицо ни единого упрёка. Но в коридоре почтовой станции Подушка... поступки Чжу Лу прощению не подлежали. По-моему, предложи ей кто-нибудь награду пожирнее, она бы без колебаний продала кого угодно, даже свою госпожу Баопин.
Чэнь Пинань погрустнел:
— Если она не изменит этот свой нрав, настанет день, когда она в самом деле сгубит отца. Мне бы очень не хотелось, чтобы такой неплохой человек, как Чжу Хэ, выбравшись живым из городка Красных Свечей, в конце концов погиб от рук собственной дочери. Как можно иметь отца и при этом совершенно его не ценить?
Линь Шоуи холодно бросил:
— По-твоему, любые отец с матерью на свете хороши?
Чэнь Пинань твёрдо ответил:
— О других не знаю, но мои родители были самыми лучшими!
Лицо Линь Шоуи слегка помрачнело, однако следующие слова Чэнь Пинаня несколько смягчили его:
— Чжу Хэ – человек хороший, но воспитывать детей, похоже, совсем не умеет. Раз уж в некоторых вещах добро и зло столь очевидны, почему было не объяснить, почему не наставить? Никак не возьму в толк. Линь Шоуи, ты у нас башка светлая, знаешь причину?
Линь Шоуи выглядел уставшим:
— Наверное, это слепота на самое близкое. Впрочем, родителей во всём мире не описать простой фразой «родительское сердце едино». Чэнь Пинань, у всякого свой крест, а твои папа с мамой ушли рано, вот тебе и не нужно ломать голову над подобными сложностями. Конечно, я ничего дурного не имею в виду. Если выразился резко, не принимай близко к сердцу.
Чэнь Пинань отмахнулся с улыбкой:
— Разумеется, не приму.
Линь Шоуи скользнул взглядом по пучку волос Чэнь Пинаня:
— Заколка тю-тю. И не собираешься поискать?
Чэнь Пинань продолжал усердно орудовать над маленьким книжным шкафчиком и покачал головой:
— Её не найти. Ты думаешь, такой скряга, как я, стал бы просто так разбрасываться столь ценной вещью?
Линь Шоуи вдруг скривился в странной усмешке:
— Не зря А Лян говорил, что наши с тобой имена стоило бы поменять местами.
Чэнь Пинань полюбопытствовал:
— О чём это ты?
Линь Шоуи уже сменил тему: подавшись корпусом вперёд, он принялся указывать знатоку Чэнь Пинаню, что и как делать:
— Нельзя ли сделать короб слегка с изгибом? А то он слишком уж квадратный, топорный какой-то. Золотая середина куда лучше, издали смотреть – глаз радуется.
Чэнь Пинань кивнул:
— Постараюсь. А если на выходе получится ерунда, я умываю руки.
Зная упрямый нрав этого парня – раз сказал, что не отвечает, значит, не сдвинешь с места, – Линь Шоуи, возлагавший на коробок огромные надежды, тут же всполошился и затараторил быстрее:
— Так не пойдёт! Бамбук с горы Шахматной Доски – штука редкая, на вес золота, каждая пластинка на счету. Мой шкафчик обязан радовать глаз и в то же время быть прочным и удобным! Чэнь Пинань, ты бы резал помедленнее, когда будешь собирать каркас, думай головой, хорошенько подумай...
Чэнь Пинань продолжал кромсать бамбук со скоростью молнии; под ногами градом сыпались короткие обрезки, которые он тут же сгребал в заплечную корзину. Линь Шоуи аж дурно стало от такого зрелища. Заметив краем глаза тревогу на лице угрюмого товарища, Чэнь Пинань с трудом сдержал улыбку:
— Может, тогда твой короб сделать самым последним?
Парень взъярился:
— Меня зовут Линь Шоуи, я, по-твоему, из тех, кто от слов отказывается?!
Чэнь Пинань вдруг отчётливо понял, почему А Лян так любил проказничать: ощущение оказалось на редкость приятным.
Ли Хуай, ведя осла в поводьях, вальяжно подошёл к ним и беззастенчиво завёл разговор:
— Чэнь Пинань, как думаешь, а А Лян не вернётся часом завтра?
Чэнь Пинань поднял голову:
— Забыл?
Ли Хуай испуганно зажал рот ладонью. Опустив руку, он воровато огляделся по сторонам, отпустил поводья, присел на корточки напротив Чэнь Пинаня и заговорщицки зашептал:
— Тогда послезавтра. Послезавтра тоже сойдёт. Ладно, самое позднее – когда мы сойдём с корабля. Если А Лян к тому времени не объявится, ноги моей больше не будет среди его друзей! Чэнь Пинань, скажи сам, разве я не проявил благородство? Правда же? И когда потом А Лян приползёт на коленях молить о прощении... ну, можешь замолвить за него словечко, так и быть, я милостиво кивну и позволю ему и дальше оставаться моим дружком.
Линь Шоуи просто закрыл глаза: для соученика Ли Хуая лучшим решением было сделать вид, будто он ничего не видит и не слышит.
Линь Шоуи отроду не встречал столь напрашивающегося на тумаки наглеца. Он даже засомневался: а не испытает ли он злорадства, когда Ли Хуай в один прекрасный день снова вляпается в неприятности?
Раздалось ослиное ржанье, а следом – детский плач и испуганный крик.
Ли Хуай обернулся и опешил: это их белая ослица натворила дел. Судя по всему, какой-то невезучий малец решил развлечься и полез подразнить животное. Но у этой твари нравы крутые – калечить людей она бы не стала, но напугать осмелившегося посягнуть на святое обязана. Вот она и молотила копытами по палубе раз за разом, да так тяжело, что сидевший на полу ребёнок от страха даже плакать перестал.
Чэнь Пинань мгновенно бросил нож и бамбук, быстрыми шагами подбежал к плачущему малышу, бережно поднял его, а затем дважды качнул ладонью вниз в сторону белого осла. Увидев этот жест, ослица хоть и продолжала нервно переступать с ноги на ногу, но всё же затихла и осталась стоять на месте.
Ребёнок был одет в шёлковые одежды. Размахивая руками и изо всех сил вырываясь из рук Чэнь Пинаня, он заметил, как со второй палубы по трапу спускаются старшие, и тут же залился истошным ревом. Крепко сбитый мужчина в чёрном в два счёта преодолел расстояние, мгновенно очутился рядом с мальчиком, опустился на корточки и вполголоса затараторил:
— Молодой господин Юй, что случилось? Кто вас обидел? Я задам им перца!
Чэнь Пинань поманил рукой Ли Хуая, который пытался улизнуть на цыпочках. Тот втянул голову в плечи, но, столкнувшись взглядом с Чэнь Пинанем, не посмел дальше строить из себя черепаху. Подойдя к другу, он понурил голову и хилым, заунывным голоском пробормотал:
— Мой белый ослик сроду не кусается просто так. Честное слово, Чэнь Пинань...
Чэнь Пинань коротко хмыкнул и тихо сказал:
— Как бы то ни было, ты должен извиниться перед ними.
Ли Хуай вскинул голову, его лицо выражало вселенскую обиду:
— С какого перепуга?! Тот пацан сам полез к белой ослице, она же его даже не задела! С чего мне извиняться? Это тот бестолковый малец должен передо мной извиняться!
Чэнь Пинань только собрался растолковать всё Ли Хуаю...
Как откуда ни возьмись примчалась Ли Баопин и встала рядом с ним. Линь Шоуи тоже поднялся, но остался на месте – нужно было приглядывать за заплечным коробом Чэнь Пинаня.
В толпе раздался грозный, полный властности крик:
— Наглые твари! Как смеете калечить людей?!
Это был средних лет мужчина с лицом чиновника. Его брови сошлись на переносице, а мрачный взгляд махом полоснул по всем четверым:
— Где ваши старшие? А ну на выход!
Лицо Чэнь Пинаня оставалось невозмутимым, он тихо бросил:
— Ли Хуай.
Ли Хуай, прятавший за спиной Чэнь Пинаня большую часть туловища, боязливо выдавил из себя:
— Мы напугали вашего ребёнка... Это я недоглядел за белой ослицей, простите, пожалуйста.
Выпалив извинения на одном дыхании перед незнакомцами, Ли Хуай всхлипнул.
А Лян как-то подтрунивал над этим поганцем, мол, тот силён лишь дома перед своими, а на людях превращается в мягкотелого трусишку. И впрямь не соврал.
Чэнь Пинань мягко потрепал Ли Хуая по макушке, а затем перевёл взгляд на того мужчину:
— Мы можем чем-то исправить это?
Мужчина презрительно усмехнулся:
— Сопляки с гулькин нос, а гонору-то! Позовите сюда ваших родителей или старших!
Роскошно одетая женщина со страдальческим выражением лица подхватила ребёнка на руки. Прислушиваясь к его непрекращающимся жалобам, она разъярилась ещё сильнее – особенно когда услышала, как сынок взахлёб рассказывает, будто та дикая оскаленная тварь кинулась на него и едва не отхватила руку, если бы он не удрал вовремя. Женщину аж перекосило от злости, и она взвизгнула:
— И вы ещё молчите?! Семь лет просидел в столице на скамейке запасных, едва добрался до места службы – и тут же позволяешь какой-то твари обижать собственного сына! Тебе самому не стыдно перед людьми? Мне, простой бабе, и то за тебя тошно!
Чэнь Пинань глубоко вдохнул, посмотрел на мужчину с мечущимся взглядом и медленно произнёс:
— Наши старшие не сопровождают нас в путешествии. За всё здесь отвечаю я.
Женщина перевела холодный взгляд на Чэнь Пинаня и издевательски бросила:
— Четвероногую скотину унять не могут, чего же ждать от двуногих? Выводок безродных щенков, у которых отцы неизвестно кто, а матери бросили!
У Ли Баопин от гнева затряслись губы, лицо густо покраснело, и она выкрикнула:
— Наш белый ослик очень послушный! Если мы виноваты – признаем! Но поливать нас грязью просто так мы не позволим! Хватит пороть чушь – пусть этот мальчишка повторит всё сначала, пусть во всех деталях расскажет, с чего всё началось, и только потом разевайте рты!
Линь Шоуи помрачнел ещё сильнее, его рука скользнула за пазуху.
Среди той стопки жёлтых талисманов разброс по силе был колоссальным. С нынешней физической силой и духовным чутьём Линь Шоуи, только-только ступившего на путь самосовершенствования, хватало мощи совладать лишь с тремя простейшими талисманами – например, с водным талисманом под названием «Паньчжу», который как нельзя лучше подходил для нынешней ситуации.
Чэнь Пинань быстрым взглядом покосился на Линь Шоуи и послал ему едва уловимый вопросительный сигнал. Тот кивнул, показывая глазами, что спрятанное им божество-инкарнация неподалёку, связь установлена, и оно может явиться по первому зову.
Отводя глаза, Чэнь Пинань с каменным лицом обратился к мужчине:
— Надеюсь, эта госпожа принесёт нам извинения.
Средних лет чиновник в конфуцианском халате, по-видимому, считал унизительным препираться с кучкой детей, да и характер собственного сыночка понимал неплохо. Когда первая вспышка гнева улеглась, в нём проснулось запоздалое здравомыслие. Услышав же нелепые речи какого-то мальчишки в соломенных лаптях, он лишь счёл их смехотворными, списав всё на заносчивость уличной шпаны, и надменно бросил:
— Раз уж вы извинились, а старших рядом нет, я не стану с вами возиться. Но чтобы эта тварь больше никому не вредила, лучшим выходом будет её прикончить. Иначе, если она кого-то покалечит, последствия станут такими, с какими вам, соплякам, ни за что не справиться.
Женщина ядовито усмехнулась:
— Цзинфу! Неужели ты забыл правило: позор господина – смерть слуге?!
Крепкий мужчина в чёрном слегка смутился и поспешно поклонился госпоже дома.
Ребёнок вдруг зашептал ей что-то на ухо, указывая пальцем на девочку с маленьким бамбуковым коробом за спиной. Женщина кивнула с улыбкой:
— Верно! Как только прикончите эту скотину и сбросите в реку, проучите-ка слегка тех троих оборванцев. А вот та девчонка в красном ватнике мне приглянулась – пусть станет личной служанкой моего Юя, ей же во благо, заслужила великую удачу.
Ли Хуай от ужаса судорожно вцепился в рукав Чэнь Пинаня:
— Пусть бьют меня, пусть ругают, только не убивайте Белого! Я ещё раз попрошу у них прощения, я отдам им ту книгу, ты же сам говорил, что она очень дорогая, не дай ей пропасть...
Чэнь Пинань протянул руку и тяжело придавил макушку мальчишки, не давая ему говорить дальше:
— Никаких больше извинений. Ты сейчас абсолютно ни в чём не виноват.
Ли Хуай замер на месте.
Другой рукой Чэнь Пинань придержал за голову Ли Баопин и тихо сказал:
— Я попробую сделать так, чтобы младший наставник заступился за тебя. Пока не знаю, получится ли, но узнать можно только попробовав.
Линь Шоуи уже собирался заговорить, но Чэнь Пинань предостерегающе покачал головой, а затем посмотрел на вроде бы благоразумного с виду чиновника:
— Выходит, по-хорошему договориться не получится?
Мужчина помрачнел, сузив глаза от раздражения:
— Ты с кем сейчас разговариваешь, щенок?
Он взмахнул рукавом и отдал приказ чёрному слуге:
— Убить осла!
Чэнь Пинань глубоко вздохнул.
Аура парня вмиг переменилась.
А Лян как-то учил его технике циркуляции ци под названием «Восемнадцать ступеней». Чэнь Пинань пробовал её бесчисленное множество раз: стоило дойти хотя бы до седьмой ступени, как тело пронзала нестерпимая, невыносимая боль. И это при том, что болевой порог у самого Чэнь Пинаня был куда выше, чем у его сверстников! Тот единственный раз, когда он выдержал до седьмой ступени, едва не заставил его кататься по земле от мук. Должным образом, относительно безболезненно он мог преодолевать лишь первые шесть ступеней – даже при том, что телосложением парень пока не дотягивал до второй ступени боевых искусств.
Очевидно, что между шестой и седьмой ступенями пролегал важнейший водораздел.
Но для самого Чэнь Пинаня опыт спарринга на горе Шахматной Доски с Чжу Хэ, находившимся на пике пятой ступени, дал бесценный задел. Они сражались на равных, обмениваясь ударами, и хотя Чжу Хэ заранее обещал ограничить движение внутренней ци на уровне третьей ступени, сам он в миру никогда не бывал, а потому едва ли осознавал истинное значение этого противостояния.
Лишь тот боец-мечник Школы Военных с горы Истинного Воина, повстречавшийся им некогда в маленьком городке, с первого взгляда сумел разглядеть: в простых, донельзя грубых шагах юноши по берегу реки уже отчётливо пульсировала истинная боевая воля.
«Не познаешь духа в кулачном бою – через три года станешь призраком. Отыщешь истину в ударе – впору бога насмерть зашибить».
Чжу Хэ, конечно, слышал эти две фразы, но из-за того, что сам ещё не поднялся на шестую ступень и не видывал вершин боевого искусства, подлинного смысла изречения постичь не смог.
Чжу Хэ даже не подозревал, что за пресловутой чертой совершенства, в которую он так истово верил, – девятой ступенью – скрывалась легендарная десятая, о которой слагали предания: «Взберусь на вершину горы и сам стану пиком».
В боевых искусствах, стоило лишь по счастливой случайности и с должным талантом перешагнуть порог, действовал самый справедливый закон: сколько пота пролил, столько благ и пожал.
И как бы практикующие Путь Бессмертных ни презирали «низшие ступени» чистых воинов, когда кулак такого бойца наотмашь врезался в головы этих самонадеянных небожителей, тем становилось по-настоящему больно.
Крепкий амбал шагнул вперёд, выходя из-за спины чиновника, и бросил на ходу:
— Советую вам убраться с дороги.
Чэнь Пинань, не говоря ни слова, сделал шаг вперёд. Палуба глухо треснула под ногой – со стороны всё выглядело донельзя просто, пожалуй, мальчишка просто проявил лишнюю удаль.
Стойка кулачного искусства «Трактат о Потрясении Гор» насчитывала в общей сложности шесть шагов со смещением влево и вправо. Накрепко вбив в память Восемнадцать ступеней, Чэнь Пинань пытался соотнести каждую ступень с отдельным шагом.
Когда Чэнь Пинань упрямо шёл к цели, остановить его было решительно невозможно.
Точно так же, как когда-то по единственному слову госпожи Нин Яо он решил нанести миллион ударов кулаком и с тех пор не отступал от этого ни на день.
Хотя крепыш-вояка третьей ступени и удивился, увидев, как бедный паренёк откуда ни возьмись принял вполне ладную кулачную стойку, он не проявил и капли осторожности. Напротив, он даже внутренне обрадовался: в конце концов, если бы он сначала прикончил осла, а потом принялся гонять детей, лицо его оказалось бы запятнано навсегда, а ведь на судне хватало коллег-телохранителей из знатных семей.
Мгновенно завершив шесть шагов стойки, Чэнь Пинань вложил всю силу в финальный рывок. Под его ногами жалобно заскрипела доска, и сам он стрелой взмыл вперёд, в одно мгновение оказавшись перед громилой.
Ошеломлённый амбал успел лишь в панике набрать в грудь побольше воздуха и прикрыть руками грудь.
В ту же секунду в руки от отдачи словно ударил тяжёлый кузнечный молот. Мужчину отбросило назад – он зашатался, едва выровняв равновесие. Не успел он толком расслабить онемевшие кисти, как чёрная тень, неотвязная, словно тень самого покойника, взмыла в воздух и со всего маху впечатала колено прямо в открытую грудь амбала.
На этот раз удар пришёлся на славу: издав глухой стон, громила рухнул на палубу.
Когда кровь подступила к горлу, сознание мужчины прояснилось даже пуще прежнего – куда лучше, чем в те секунды, когда он пренебрегал противником. Будучи бойцом честной третьей ступени, он тотчас сообразил: судя по дикой, неожиданной ярости выпадов этого паренька, тот наверняка выдохся, и стоит ему только долететь по инерции до дальнего угла и рухнуть на доски, как он тут же сможет вскочить и дать отпор.
Но мальчишка в соломенных лаптях двигался подобно ветру среди горных вершин.
Скорость его не только не упала, но даже возросла. Он уже поджидал падающего мужчину и обрушил кулак прямо тому на голову.
Бац!
Тело громилы плашмя впечаталось в палубу, и от силы падения его несчастную тушу даже слегка подбросило на досках.
Извергнув изо рта целый фонтан крови, боец третьей ступени, так и не успевший ни ударить в ответ, ни провести ни единого приёма, вырубился без чувств.
Их счастье в несчастье заключалось лишь в том, что в самый момент потери сознания занесённый над его переносицей соломенный лапоть паренька резко затормозил и отпрянул назад.
Всё произошло в мгновение ока.
Чиновник даже не успел повернуться: застыв в прежней полуобёрнутой позе, он глядел на происходящее с таким лицом, будто угодил в выгребную яму.
Женщина побледнела как полотно, а ребёнок на её руках разинул рот.
Слуги и служанки и вовсе стояли ни живы ни мертвы.
Чэнь Пинань бросил беглый взгляд на поверженного громилу, убедившись, что тот не способен на внезапную атаку, перевёл глаза на мужчину в халате и, наконец, уставился на женщину. Голос его звучал неторопливо:
— Ну что, теперь о справедливости поговорить можно?
Потерявшая от страха рассудок женщина взвизгнула, тыча пальцем в чиновника:
— Ма Цзинфу, ты ни на что не годная тряпка! Ты – столичный чиновник Великой Ли, а ведёшь себя хуже последнего сявки! Живо предъяви им свой мандат!
Мужчина резко развернулся, ткнул пальцем в сторону подростка в соломенных лаптях и взревел:
— Наглец! Да как ты смеешь?! Я – уездный начальник Ваньпина на конце этой самой реки Сюхуа! Я следую к месту службы...
Чэнь Пинань даже не взглянул на взбешённого чиновника – его взгляд пригвоздил женщину.
Те слова про «ублюдков без отца и матери», и те про «забрать Ли Баопин в служанки».
Чэнь Пинань помнил всё до мельчайших деталей.
Чэнь Пинань не принадлежал к тем, кто легко забывает обиды. Если кто-то ненароком задевал его, он скрипел зубами и терпел. Но когда речь шла о кровной мести – пока он не свёл счёты, живи он хоть сто лет, он помнил бы девяносто шесть из них!
А Лян когда-то шутливо спрашивал: «А оставшиеся четыре года ты часом не съел?»
Мальчик тогда ответил без тени улыбки: «До пяти лет у меня были папа с мамой, да и ума не было, так что их можно не считать».
Чэнь Пинань снова рванулся вперёд, точно порыв горного ветра, и ударом ноги сбил с ног женщину вместе с её вопящим отпрыском.
Правда, в отличие от того бугая, испуга в ней было куда больше, чем боли.
Чэнь Пинань холодно покосился на ребёнка, одетого в шёлк.
Чиновник завопил благим матом:
— Безобразие! Ты поднимаешь руку на женщину и ребёнка?! Разбойник! Безумец! Совсем рассудок потерял?!
Чэнь Пинань шагнул к нему:
— Всякий, кто уже дорос до человеческого облика, должен отличать правду от лжи. Какое мне дело, взрослый ты или ребёнок, мужчина или женщина?
Чиновник пятился шаг за шагом, дрожащим пальцем продолжая указывать на парня, и сиплым голосом грозил:
— Я упеку тебя на каторгу! Ты сгниёшь в тюрьме до конца своих дней!
В этот момент кто-то со второй палубы басом произнёс:
— Полно, малыш, это уже перебор. Проучил телохранителя – и хватит, сбавь обороты. Если продолжишь буром переть и направо-налево махать кулаками, прикрываясь крупицей силёнки... Хоть я и не человек государев, но скрутить тебя и передать уездному начальнику мне труда не составит.
Чэнь Пинань на звук обернулся: на носу верхней палубы стоял седовласый старик в зелёном халате, а рядом с ним – мечник в белоснежных одеждах, погружённый в медитацию с закрытыми глазами.
Чэнь Пинань отвёл взгляд и процедил сквозь зубы, обращаясь к мужчине, величавшему себя начальником уезда:
— Извинитесь.
Ободрённый заступничеством влиятельного лица, чиновник почувствовал прилив храбрости и взъярился:
— И не думай! Как только ступим на землю в уезде Ваньпин, я покажу тебе, мерзавец, законы Великой Ли!
Чэнь Пинань глубоко вдохнул:
— Извинитесь!
Мужчина слегка струхнул, бросил умоляющий взгляд на верхнюю палубу и заорал:
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...