Вернувшись во двор, Чэнь Пинань почувствовал, что у него дергается веко: левый глаз к удаче, правый к беде.
Поэтому Чэнь Пинань уселся на порог и принялся представлять, будто формует глину. Раскинув руки в воздухе, парень в соломенных сандалиях быстро погрузился в состояние отрешенности. С одной стороны, парень был трудолюбив, а с другой – такое упражнение отлично помогало заглушить голод, что тоже имело немалое значение, поэтому у Чэнь Пинаня вошло в привычку браться за лепку всякий раз, когда на душе скребли кошки. В деле обжига керамики больше всего полагались на волю небес, ведь до самого открытия печи никто не знал, совпадут ли глазурь и форма изделия с задуманным, оставалось лишь уповать на судьбу. Однако перед самым обжигом формовка глины, без сомнений, была важнейшей из задач. Правда, старик Яо считал способности Чэнь Пинаня слабыми, а потому поручал ему в основном тяжелую физическую работу вроде разминания глины, так что Чэнь Пинаню оставалось лишь внимательно наблюдать со стороны, а затем самому месить глину и формовать ее, нащупывая нужную твердость в руках.
В соседнем дворе раздался скрип отворяемой деревянной калитки: это Сун Цзисинь вместе со служанкой Чжигуй возвращался из учебного класса. Красивый юноша сделал резкий рывок, легко взлетел на низкую стену и, опустившись на корточки, разжал ладонь – на ней лежали разноцветные камешки размером с ногти, вроде бараньего жира, серо-зеленого селадона, белого лотоса и тому подобного. Такие грошовые камешки самых разных размеров можно было встретить на каждом шагу у ручья в городке, но особой популярностью пользовались те, что походили на ярко-красные камни, словно пропитанные запекшейся куриной кровью. Учитель Ци из учебного класса вырезал из такого печать для своего ученика Чжао Яо, и Сун Цзисиню камень приглянулся, да так сильно, что он уже несколько раз пытался выменять его у того парня на что-нибудь ценное, но тот наотрез отказывался.
Сун Цзисинь бросил камешек. Не слишком сильно метнув его прямо в грудь Чэнь Пинаню, он не встретил с той стороны никакой реакции.
Бросил еще раз. На этот раз снаряд угодил в лоб парню в соломенных сандалиях, но Чэнь Пинань по-прежнему сидел неподвижно, словно влитой.
Сун Цзисинь уже привык к подобному. Трах-тарарах! — с десяток камешков полетели один за другим. И хотя Сун Цзисинь намеренно старался сделать так, чтобы Чэнь Пинаню было больно и он отвлекся, в руки или пальцы парня он целиться не стал, полагая, что подобная победа будет нечестной.
Закончив метать камни, Сун Цзисинь хлопнул в ладоши. Чэнь Пинань шумно выдохнул, размял запястья и совершенно проигнорировал Сун Цзисиня. Подумав немного, он опустил голову и сложил пять пальцев левой руки так, будто держал резак.
Техника резьбы прыгающим ножом не считалась чьим-то секретным мастерством среди старых гончаров городка, но стоило кому-то увидеть технику старика Яо, как он тут же поднимал вверх большой палец.
Старик Яо взял несколько учеников, но так и не смог до конца ими удовлетвориться; лишь в Лю Сяняне он, судя по всему, нашел человека, способного унаследовать его ремесло. Прежде, когда упражнялся Лю Сянянь, Чэнь Пинань, стоило ему освободиться от дел, присаживался рядом и во все глаза уставлялся на него.
Лю Сянянь ужасно дорожил своей репутацией и знал, что Чэнь Пинань умеет держать язык за зубами, а потому то и дело щеголял перед ним секретными наставлениями старика Яо, вроде: «Хочешь, чтобы линия реза шла уверенно, не держи руку зажато; в конечном счете залогом всему служит твердость духа».
Вот только когда Чэнь Пинань начинал допытываться, что же значит эта «твердость духа», Лю Сянянь тут же садился в лужу.
Поглазев на это какое-то время и сочтя зрелище скучным и пресным, Сун Цзисинь спрыгнул со стены и скрылся в доме.
Служанка Чжигуй стояла у стены. Если бы она не приподнялась на цыпочках, из-за барьера виднелась бы лишь верхняя половина ее лица, но даже в таком положении угадывалось, что из девушки вырастет настоящая красавица.
Поразмыслив немного, она легко приподнялась на носочках, обвела взглядом округу вокруг бедного парня и наконец отыскала на земле два приглянувшихся ей камушка: один ярко-красный и прозрачный, а второй – белоснежный и матовый. Оба они были теми самыми камешками, что ее молодой господин только что выбросил за ненадобностью.
Она немного поколебалась, понизила голос и робко произнесла:
— Чэнь Пинань, не мог бы ты подобрать для меня те два камешка? Они мне очень нравятся.
Чэнь Пинань медленно поднял голову. Движения его рук при этом не прекращались и оставались такими же уверенными; взглядом он показал ей, чтобы она подождала пару мгновений.
Чжигуй лучезарно улыбнулась, напомнив первую весеннюю зелень на ветвях, и была невероятно хороша собой.
Только вот парень уже снова опустил голову и упустил это трогательное зрелище.
Уголки ее губ приподнялись, а в глазах заиграли переливы света, будто в них неторопливо извивалось какое-то крошечное живое существо.
Когда Чэнь Пинань закончил свои дела и переспросил, какие именно камешки ей нужны, взгляд служанки Чжигуй уже вернулся к обычному состоянию – такому же мягкому и безмятежному, как весенняя грязь после дождя.
Чэнь Пинань подобрал те два камешка в указанном ее пальцем месте и подошел к стене. Не успела она поднять руку, как парень в соломенных сандалиях уже положил их на кладку.
Она взяла оба камешка и крепко сжала их в ладони.
Если бы кто-то намеренно принялся разыскивать подобное сокровище, это было бы все равно что искать иголку в стоге сена – днем с огнем не сыщешь.
А вот для тех, кому суждено найти, они валялись под ногами, как дешевый мусор на оживленной улице, бери – не хочу, все зависело лишь от настроения.
Чэнь Пинань с улыбкой спросил:
— А ты не боишься, что эта соплячка заявится к вашим дверям и будет ругаться битый час?
Она не стала признавать, что ее молодой господин тайком прикарманивает чужие вещи, но, судя по всему, у нее не хватало наглости и опровергать этот факт, поэтому она лишь молча улыбнулась.
В переулке Глиняных Кувшинов жила мать с сыном, и в искусстве брани им не было равных во всем городке – разве что Сун Цзисинь мог тягаться с ними в словесных перепалках. Пацан рос на редкость вредным, круглый год с двумя сосульками из соплей под носом, он вечно пропадал на речном мелководье, где ловил рыбу и собирал камешки. Всю пойманную рыбу он держал в большой кадке с водой, а камни складывал прямо возле нее. Сун Цзисиню же безумно нравилось задирать этого мелкого забияку, и он каждые несколько дней таскал у него по камушку. День-другой – и ничего не заметно, но Сун Цзисинь орудовал слишком часто. Стоило мальчишке обнаружить пропажу своих сокровищ, как он тут же взвивался петухом, словно дикий котенок, которому наступили на хвост, и мог целый час орать под чужими окнами. Его мамаша даже не пыталась его усовестить, а только пуще прежнего подливала масла в огонь: специально и настойчиво напоминала всем, что Сун Цзисинь – внебрачный сын бывшего правителя уезда. Из-за этого Сун Цзисинь порой так распалялся от злости, что едва не выбегал на улицу с лавкой наперевес, чтобы сойтись в рукопашной, и лишь уговоры служанки Чжигуй удерживали его от драки.
Внезапно раздался пронзительный голос:
— Сун Цзисинь, Сун Цзисинь! Выходи смотреть, как твою девку уводят! Твоя служанка с Чэнь Пинанем вовсю глазами стреляют, так и норовят друг другу на шею запрыгнуть! Если ты не приструнишь свою наложницу, глядишь, сегодня же ночью она перемахнет через стену и постучится в дверь к Чэнь Пинаню! Выползай давай, ха-ха-ха, Чэнь Пинань уже лапает эту девку за щеки! Ты-то не видишь, а Чэнь Пинань лыбится прямо до тошноты...
Сун Цзисинь даже не думал показываться на глаза и закричал прямо из комнаты:
— Подумаешь! Да я вчера видел, как Чэнь Пинань зажимал твою мамашу! Я как раз вовремя подоспел – Чэнь Пинань еле успел выдернуть руки из ее выреза! Впрочем, тут и твоя матушка хороша: у нее там такое... до того все пышное да необъятное, что Чэнь Пинань, бедняга, весь потом исшел!
Кто-то в переулке со злостью пнул калитку Сун Цзисиня и взъярился:
— Сун Цзисинь, выходи на честный бой один на один! Проиграешь – отдашь мне Чжигуй в служанки, будет мне еду носить, постель застилать и ноги мыть! А проиграю я – отдам тебе Чэнь Пинаня в услужение, убирать за тобой! Ну как? Смелости хватит, или кишка тонка? Кто не выйдет, тот трусливая черепаха!
Ленивый голос Сун Цзисиня донесся из глубины дома:
— Проваливай в тенек! Я тут по лунному календарю глянул: бить сына сегодня не полагается. Гу Цань, считай, тебе повезло!
Мальчишка за дверью принялся со злости молотить кулаками в ворота:
— Чжигуй, как ты вообще можешь терпеть такого ничтожного господина? Бросила бы его и сбежала с Лю Сянянем! Этот глупый громила вон смотрит на тебя так, будто готов живьем проглотить.
Служанка Чжигуй повернулась и направилась в дом.
А внутри Сун Цзисинь тем временем тщательно протирал нефритово-зеленую тыкву-горлянку. Эта старинная вещица неизвестного века принадлежала к числу «домашнего скарба», оставленного тем самым господином Суном. Сначала Сун Цзисинь не придавал ей особого значения, но позже случайно заметил, что в грозу горлянка начинает гудеть. Сколько он ни выдергивал пробку и ни тряс ее, оттуда ничего не вываливалось; наливал внутрь воду, засыпал песок – и выливалось ровно столько же воды и песка, ни капелькой больше и ни капелькой меньше. Сун Цзисинь уже не знал, что и делать, а тут еще Гу Цань со своей бойкой мамашей довели его до белого каления воплями про «сукиного сына без роду без племени». В сердцах схватив нож, Сун Цзисинь принялся изо всех сил кромсать тыкву, но от результатов у парня глаза полезли на лоб: лезвие затупилось и загнулось, а горлянка осталась целехонькой, на ней не осталось ни единой царапины.
В одном из писем, сожженных Сун Цзисинем в прошлые годы, говорилось: «В уездной управе оставлены золото, серебро и медь – этого с избытком хватит на то, чтобы вы, слуга и господин, не знали нужды в еде и одежде. В свободное время можете подыскивать приглянувшиеся вам древности для услаждения чувств и воспитания характера. Городок хоть и мал, но грубая пища подпитывает желудок, книги укрепляют дух, пейзажи ласкают глаз, а одиночество успокаивает сердце. С сегодняшнего дня полагайся на человеческие усилия и уповай на волю небес: дракон пока скрывается в пучине, но в будущем тебя обязательно ждет благословение».
Хоть Сун Цзисинь и затаил обиду на того человека, грех не воспользоваться деньгами, когда они есть. В городке с его простыми нравами шиковать и тратить деньги налево и направо было непросто, и за столько лет Сун Цзисинь действительно пристрастился к собирательству всякого старья. Его большой алый лакированный сундук был до отказа набит подобными вещицами – все сплошь вот такие диковинные безделушки вроде этой нефритово-зеленой горлянки. Правда, у Сун Цзисиня имелось смутное мистическое предчувствие: во всем этом пестром разнообразии из более чем тридцати предметов именно эта горлянка была самой ценной. За ней шла покрытая ржавчинами бронзово-золотая колокольчик-подвеска – когда ее трясли, было отчетливо видно, как язычок бьет о внутренние стенки, и раздаваться бы звонкому звуку, но вокруг стояла абсолютная тишина, что одновременно пугало Сун Цзисиня и приводило в восторг. Последней же была старинная глиняная чайница с надписью «Шаньсяо». К остальным вещам Сун Цзисинь питал лишь поверхностную симпатию и с первого взгляда в них не влюблялся.
Пацан по имени Гу Цань стоял у ворот и горланил во всю мочь, изливая потоки ругани.
Но вскоре брань неожиданно оборвалась.
Затем Чэнь Пинань увидел, как этот тип с испуганным лицом распахнул его калитку, задвинул щеколду и, присев на корточки у самой двери, замахал руками, подзывая Чэнь Пинаня к себе.
Ничего не понимая, Чэнь Пинань в три погибели добежал до пацана, опустился рядом на корточки и тихо спросил:
— Гу Цань, ты чего? Опять мать разозлил?
Мальчишка яростно шмыгнул носом и зашептал:
— Чэнь Пинань, братуха, зуб даю, я сейчас встретил какого-то урода! У него в руках была белая чашка, из которой непрерывно лилась вода – понимаешь, из такой крошечной чашки вода лилась целый час, я сам видел! А когда этот тип проходил мимо входа в наш переулок Глиняных Кувшинов, он вроде как остановился... Точно он меня заметил? Ой мне хана, хана...
Мальчишка прикинул руками размер той чашки, хлопнул себя по груди и с дрожью в голосе выдал:
— Прямо напугал отца Сун Цзисиня до смерти!
Чэнь Пинань уточнил:
— Ты про того сказителя под ивой?
Пацан яростно закивал:
— Он самый! Силенок в старике и на кошку не наберется, я бы его одной левой поднял, но эта паршивая чашка... Жуть как страшно, до смерти жутко!
Мальчишка вдруг вцепился в рукав Чэнь Пинаня:
— Чэнь Пинань, я правда не вру! Клянусь, если вру, пусть Сун Цзисинь сдохнет мучительной смертью!
Чэнь Пинань поднял палец и приложил его к губам.
Мальчишка тут же замолчал.
За дверью послышались чьи-то шаги – они приближались, а затем стихли вдалеке.
На каждую управу найдется своя сила.
Пацан, который минуту назад ничего и никого не боялся, плюхнулся на землю, судорожно размазывая грязь по лицу. Лицо его было бледным: очевидно, этот сопляк по имени Гу Цань и впрямь перепугался до полусмерти.
Он вдруг брякнул:
— Чэнь Пинань, а вдруг этот гад к нам домой заявился? Что делать-то?
Чэнь Пинань вздохнул:
— Ладно, провожу тебя до дому, поглядим.
Гу Цань, видимо, только этого и ждал: он резко вскочил, тут же снова рухнул на землю и с плаксивым видом выдал:
— Чэнь Пинань, у меня ноги ватные, не идут.
Чэнь Пинань поднялся на ноги, наклонился, ухватил мальчишку за шиворот и, вытащив его за собой, откинул щеколду и вышел из двора.
Дом Гу Цаня был совсем рядом, шагах в ста отсюда. И действительно, едва подойдя, Гу Цань увидел, что тот старик сидит прямо у него во дворе, а мать, надо же, даже вынесла ему табуретку.
В тот момент мальчишке показалось, что небо рушится на землю, так что он предпочёл спрятаться за спину Чэнь Пинаня, предоставив разбираться тому, кто повыше.
Чэнь Пинань не подвел пацана и волей-неволей заслонил его собой.
А когда зараза-Гу Цань ухватился за его рукав, у него с чего-то вдруг прибавилось молодецкой удали.
Старик не обратил на это никакого внимания. Сидя на табуретке и погрузившись в раздумья, он взмахнул рукой – и белая чашка в его ладони испарилась без следа.
У Гу Цаня снова подкосились ноги, и он съежился за спиной Чэнь Пинаня, дрожа от страха.
Старик бросил взгляд на деревенскую женщину с на редкость спокойным выражением лица, перевел его на хмурого парня в соломенных сандалиях и наконец обратился к прячущемуся малому:
— Мелкий, а знаешь ли ты, что плавает у тебя в кадке с водой?
Мальчишка выкрикнул из-за спины Чэнь Пинаня:
— А что там может быть? Рыба, раки да крабы, которых я в речке наловил, да вьюны с упряжами из грязи! Если нравится – забирай, не стесняйся...
Голос мальчишки становился все тише: уверенности в нем явно убавилось.
Женщина огладила пряди волос у виска, посмотрела на Чэнь Пинаня и мягко произнесла:
— Пинань.
Поняв ее намек, Чэнь Пинань потрепал Гу Цаня по макушке и молча повернулся к выходу.
В глубине глаз женщины мелькнула тень вины перед этим парнем в соломенных сандалиях.
Отогнав посторонние мысли, она перевела взгляд на старика и спросила:
— Почтенный бессмертный наставник, прибывший издалека: этот шанс судьбы вы намерены купить или отнять силой?
Старик покачал головой и усмехнулся:
— Купить? Мне такое не по карману. Отнять? Такое мне не под силу.
Женщина тоже покачала головой:
— Раньше, может, и так, а впредь – кто знает.
Услышав эти слова, доселе невозмутимый старик дернулся, будто пораженный молнией. Он резко взмахнул рукавом, и его пальцы заплясали в воздухе со скоростью молнии.
Горько вздохнув, старик обронил:
— К чему же заходить так далеко?!
На лице женщины проступило холодное выражение, и она насмешливо бросила:
— Неужели почтенный наставник думает, будто в этом городке сыщется много хороших людей?
Старик поднялся, долгим взглядом окинул ничего не понимающего пацана, словно принимая какое-то грандиозное решение, взмахнул запястьем – и белая чашка появилась вновь.
Подойдя к большой кадке с водой по пояс высотой, старик в мгновение ока зачерпнул из нее чашку воды.
Женщина хоть и старалась держаться хладнокровно, но ладони ее были мокрыми от пота.
Вернувшись на табурет, старик поманил Гу Цаня:
— Мелкий, иди-ка сюда, погляди.
Мальчишка посмотрел на мать, та кивнула, поощряя его взглядом.
Когда ребенок приблизился, старик легко дунул на водную гладь в чашке – по воде побежали круги.
— Открой рот, — с улыбкой велел старик.
Одновременно с этим он мимоходом качнул рукой и выудил откуда-то с одежды пацана ивовый лист.
Сложив два пальца щепоткой, он даже не коснулся его по-настоящему.
Мальчишка машинально открыл рот: «А!»
Щелкнув пальцем, старик отправил сочно-зеленый ивовый лист прямо пацану в рот.
Тот замер на месте, а затем обнаружил, что во рту у него не происходит ровным счетом ничего необычного.
Не давая ему времени на расспросы, старик указал на белую чашку на своей ладони:
— Присмотрись-ка, что там.
Гу Цань вытаращил глаза и впился взглядом в воду. Сначала он заметил крошечную черную точку, которая постепенно превратилась в отчетливую черную ниточку, а та в конце концов медленно выросла и стала похожа на крошечного желтовато-бурого вьюна, весело кувыркавшегося среди ряби на поверхности воды в чашке.
В затуманенной голове мальчишки блеснула догадка, и он с воплем выпалил:
— Я помню его! Это я у Чэнь Пинаня...
Мальчишка получил звонкую пощечину от матери. Та в гневе прикрикнула:
— Заткнись!
Старик отнесся к этому совершенно спокойно и невозмутимо произнес:
— Мы, заклинатели, в поисках долголетия идем против небес. Этакая малость – битва за судьбу – ничто. Не стоит так нервничать: что должно принадлежать твоему сыну – то не уйдет, а чего не дано тому парню – то ему не удержать.
Этот пацан по имени Гу Цань весил меньше сорока цзиней.
Но вес его «природных костей» был просто невероятным.
Потому-то старик, обладающий чудесными способностями, ранее и не смог поднять Гу Цаня, когда из любопытства применил секретную технику взвешивания костей.
Таково было непременное условие для принятия ученика.
Иначе трехлетний ребенок, разгуливающий с золотом наперевес, неминуемо накликал бы на себя беду.
Широко улыбнувшись, старик, однако, посмотрел на него леденящим взглядом и медленно добавил:
— Разумеется, даже если этот дар изначально принадлежал тому парню – что с того? Теперь, когда здесь лично обосновался ваш покорный слуга, он ему больше не принадлежит.
Мальчишка оцепенел от страха, зубы у него стучали.
Женщина с облегчением выдохнула.
Старик снова сменил выражение лица на благостное и ласковое:
— Малыш, в этой чашке помещается целая река, а теперь в ней плавает еще и маленький дракончик. С этой минуты ты – мой прямой ученик.
— Твой наставник – истинный государь, всего в полушаге от звания прародителя целой секты, хоть наша ветвь и считается младшей... Короче говоря, со временем ты поймешь вес этих четырех слов: «истинный государь» и «основатель секты».
Старик хохотнул:
— Они весят куда больше, чем эта чашка с речной водой.
Мальчишка вдруг расплакался:
— Так нельзя! Она же принадлежит Чэнь Пинаню!
Разъяренная женщина высоко вскинула руку, собираясь снова проучить глупого сына, ослепленного сочувствием.
Старик взмахнул рукой, усмехнулся и небрежно бросил:
— Иметь такое сердце – не худший из изъянов.
Мальчишка опустил голову, тыльной стороной ладони утирая слезы и сопли.
Женщина украдкой глянула на старика.
Тот понимающе улыбнулся и кивнул.
Людям одного поля ягоды слова из
лишни.
Когда мальчишка поднял голову, на лицах его матери и свалившегося с небес наставника уже играли легкие улыбки.
Мальчишка отвернулся. Уходя, Чэнь Пинань не забыл закрыть за собой калитку.
Городок походил на хлебородную ниву в счастливый год – пришло время богатого урожая.
Продолжение следует...

Комментарии

Загрузка...