— Это письмо в те годы даже не покидало пределов поместья Су.
— Мой прадед Су Хуайжэнь перехватил его вместе со всеми остальными письмами, которые позже приходили из Пекина, включая извещение о гибели.
Зрачки мисс Пэн сузились.
— Почему?
— Потому что Ваньнян была лучшей вышивальщицей в поместье Су, — голос старшей госпожи звучал тихо, словно вздох. — Вышитые ею лотосы заставляли сановников Сучжоуского ведомства тканей спорить за право заполучить их в свои коллекции. Если бы её сердце умерло и она ушла, в поместье Су иссякль бы источник золота.
— Поэтому мой прадед велел ей вышить сто парных лотосов на ветке и сказал, что Пэн Цыдин всё еще на фронте, всё еще воюет и всё еще ждет её.
Велел вышивать. Велел ждать.
Велел вложить всю душу, все силы и всю любовь жизни в эти узорчатые шелка и атлас.
Вплести их в бухгалтерские книги поместья Су.
В большой гостиной воцарилась мёртвая тишина.
Ань Чжи чувствовала, как вышивка ключа на груди жжёт невыносимо сильно.
Какая-то чужая, не принадлежащая ей эмоция просачивалась сквозь стежки.
Это была эмоция Ваньнян.
Не обида, не гнев, а нечто гораздо более глубокое и безнадежное.
Похожее на леденящую душу печаль внезапного прозрения.
[Прямой эфир Ань Чжи — комментарии зрителей: блин, что это за запредельная хрустальная жесть]
[Комментарии: то есть Ваньнян ждала всю жизнь, а дождалась того, кто давно умер и к тому же имел семью?]
[Комментарии: поместье Су просто твари конченые!]
[Комментарии: у Ань Чжи такое лицо бледное, у неё что, проклятие активировалось?]
[Уровень ужаса: 350]
Мисс Пэн долго молчала.
Она смотрела на то письмо, на тот пистолет, а затем перевела взгляд на старшую госпожу.
— Так вот в чем суть обиды Ваньнян — она вовсе не злилась на Пэн Цыдина за вероломство, — медленно проговорила она. — Она ненавидела тюрьму, сотканную из этой лжи, и всю свою жизнь, превращенную в инструмент.
— А теперь вы хотите использовать новых вышивальщиц, чтобы продлить этот спектакль.
— Питать обиду Ваньнян их обидами.
— Ведь только так сосуд вашего проклятия может оставаться свежим и продолжать существовать, верно?
Старшая госпожа рассмеялась.
Смеялась так заливисто, что плечи ходили ходуном, а из глаз брызнули слезы.
— И да, и нет.
Она смахнула слезинки у уголков глаз.
— Мисс Пэн, вы слишком высокого о мне мнения. Я не собираюсь продлевать этот спектакль.
— Я хочу покончить с ним куда больше вашего.
Она поднялась на ноги, и её золотисто-красное ципао ярко сияло в лучах утреннего солнца.
— Её обида слишком глубока — настолько, что стала частью этого дома. Всё, что я могу сделать как сосуд, — это удерживать её внутри, не давая выплеснуться наружу и навредить другим. Но на удержание нужна плата: свежая, однородная ненависть, чтобы умиротворить её.
— Первые семь служанок появились именно так.
— Но Ань Чжи другая.
Она посмотрела на Ань Чжи, и её взгляд был полон сложных чувств.
— Она здесь добровольно.
Старшая госпожа повернулась к мисс Пэн.
— Забирай его вещи. Не вмешивайся в дела этого дома.
— С обидой Ваньнян я разберусь по-своему.
Мисс Пэн долго смотрела на неё, а затем медленно покачала головой.
— Тебе не справиться.
Моя прабабушка перед смертью сказала одну вещь.
Та вышивальщица из Сучжоу ждала вовсе не Цыдина.
Она взяла выцветший мешочек для вышивки и развязала шнурки.
Внутри не было драгоценностей или писем.
Там лежала прядь волос, перевязанная красной нитью.
Женские волосы — угольно-черные, шелковистые и прекрасно сохранившиеся.
На внутренней стороне мешочка была вышита строчка мелким шрифтом, точно такая же, как на мемориальной табличке в родовом храме:
— Красную нить легко сплести, а сердцам воедино не слиться. Лотосы цветут на другом берегу, а минористый господин спит в долгой ночи.
Но дальше шла еще одна фраза, прежде скрытая прядью волос:
— Однако жду я вовсе не одного лишь господина. А того юношу, что в лунном свете у пруда с лотосами дарил мне цветок, — в его глазах я видела саму себя.
В большой гостиной можно было услышать, как упадет игла.
Ань Чжи внезапно всё поняла.
Но от этого озарения по всему её телу пробежали мурашки.
Ваньнян, возможно, никогда не ждала самого Пэн Цыдина как человека.
Она ждала тот лучший образ самой себя, который могла вообразить благодаря тем чувствам, тому парному лотосу и тому безнадежному ожиданию.
Себя — любимую, ценимую, имеющую право ждать и надеяться.
А поместье Су отняло у неё не просто надежду.
Оно отняло последние крупицы призрачных мечтаний о том, чтобы быть человеком.
Будь то Пэн Цыдин или само ожидание, была ли это любовь или жгучая обида.
— Значит, это проклятие...
— Никогда не было обидой из-за неоправданного ожидания, это была ненависть за то, что ей не позволяли быть самой собой.
Ваньнян никогда не воспринимали как человека.
Неужели всё так?
Не успела эта мысль угаснуть в голове, как вся усадьба задрожала.
Словно внутри неё сработал какой-то механизм, глубоко спрятанный на протяжении семидесяти лет.
Ань Чжи почувствовала, что вышивка ключа на груди раскалилась так сильно, что грозила прожечь кожу и плоть.
Какие-то чужие осколки воспоминаний потоком хлынули сквозь стежки...
Не картинки — осязаемые ощущения.
Острая боль от уколов иглой, раз за разом протыкавшей кончики пальцев.
[Прямой эфир Ань Чжи — комментарии зрителей: лицо стримера белее бумаги!]
[Комментарии: у неё на груди что-то светится?!]
[Комментарии: этот узор в виде ключа шевелится?!]
[Уровень ужаса: 420]
— Мисс Пэн.
— Вы вернулись с этой прядью волос и этими словами, чтобы доказать мне: Ваньнян ждала лишь иллюзию. А значит, её обида пуста и бесплодна, и проклятие должно рассеяться.
— Верно?
Мисс Пэн ничего не ответила.
На её ладонях в какой-то момент проступил тончайший узор из сплетенных красных нитей.
— Этот дом мне не рад, — в её голосе впервые прозвучала сдержанная боль. — Но я должна высказать всё до конца.
— Перед смертью моя прабабушка, помимо тех слов, оставила еще одно поручение.
Она подняла свои янтарные глаза и посмотрела на старшую госпожу, а затем на стоящую за ней Ань Чжи.
— Она сказала: если однажды я отыщу потомков рода Су, я должна передать им следующее: семья Чжоу никогда не держала зла на ту вышивальщицу из Сучжоу. Напротив, мой дед Пэн Цыдин до конца своих дней терзался чувством вины. Не за то, что полюбил другую, а за то, что тогда у него не хватило мужества объясниться лично, и он отделался лишь письмом, оттолкнув девушку, для которой он был целым миром.
— Он говорил, что во взгляде Ваньнян чувствовал себя героем.
— А во взгляде госпожи Чжоу понял, что он всего лишь смертный.
Воздух в большой гостиной превратился в лед.
Чат в трансляции Ань Чжи на мгновение замер, а затем взорвался потоком сообщений:
[Зрителей в трансляции: 5104]
[Комментарии: то есть это трагедия троих людей?]
[Комментарии: а Пэн Цыдин-то тоже трус оказался!]
...
Но в этот момент Ань Чжи было совсем не до статистики.
Она изо всех сил боролась с притяжением, исходящим от ключа на её груди.
Он хотел заставить её совершить одно движение.
Прижать правую руку к сердцу и надавить изо всех сил.
— Ань Чжи.
Старшая госпожа внезапно окликнула её очень мягким голосом:
— Ты слышишь?
Ань Чжи подняла голову:
— Что слышу?
— Плач.
Множество голосов, слившихся в единый многослойный гул, просачивалось из каждого уголка старого дома.
Из стен, из-под каменного пола, изнутри опорных балок.
И этот плач менялся.
Из скорбного он постепенно превращался в нечто пронзительное, искаженное... в предсмертный вопль.
Именно так звучит то, что существует лишь благодаря проклятию.
В темноте что-то сгущалось.
Ключ на груди Ань Чжи наконец преодолел сопротивление её воли.
В тишине раздался отчетливый щелчок пружинного механизма.
Картина перед глазами Ань Чжи рассыпалась на осколки.
Там, за трещинами, не было темноты.
Там были воспоминания.
Воспоминания Ваньнян.
Ань Чжи стояла на берегу пруда с лотосами.
Летняя ночь, лунный свет струится водой, лотосы распустились в полную силу.
Молодой мужчина в форменном френче старого образца; его правильные черты лица в сиянии луны казались мужественными и мягкими одновременно. Он наклонился, сорвал ветку парного лотоса и повернулся к стоявшей рядом девушке.
— Ваньнян, жди меня.
Восемнадцатилетняя Ваньнян была одета в простое платье, а длинные волосы удерживала лишь деревянная шпилька.
Она приняла цветок, опустила голову и слегка вдохнула его аромат, а её щеки покрылись румянцем.
Эту сцену Ань Чжи уже видела на мемориальной табличке в родовом храме.
Но на этот раз она разглядела куда больше деталей.
Когда Ваньнян брала цветок, её пальцы слегка дрожали. И дело было вовсе не в волнении, а в напряжении.
В почти раболепном напряжении.
Она смотрела на Пэн Цыдина не с той нежностью, что свойственна влюбленным.
Её взгляд был исполнен благоговейного трепета, словно она принимала из рук не цветок, а божественную милость.
Затем она заговорила, и голос её звучал так тихо, что его мгновенно унес бы легкий верок.
— Господин Пэн, я... я неграмотна. Тю строчку, что вы учили меня в прошлый раз, я вышила на носовом платке, посмотрите... правильно ли я всё сделала?
Она достала из рукава простой платок.
На ткани действительно было вышито «Красную нить легко сплести, а сердцам воедино не слиться», но в иероглифе «сплести» не хватало одной черты, а иероглиф «слиться» вышел кривым.
Пэн Цыдин взял платок и долго всматривался в него.
Затем он улыбнулся и протянул руку, чтобы погладить Ваньнян по голове.
Это было поглаживание, с каким трогают котенка или щенка, — в нем сквозила и жалость, и дистанция.
— Вышито прекрасно. Куда красивее, чем буквы.
Глаза Ваньнян мгновенно засияли.
От этого сияния у Ань Чжи защемило сердце.
Так сияет человек, чья душа пробивается ростком сквозь пыль и грязь.
Настоящая Ваньнян обладала болезненной, острее любой другой, чувствительностью.
...
Но Ань Чжи прекрасно видела: это была вовсе не любовь.
По крайней мере, не та взаимная любовь, что связывает мужчин и женщин.

Комментарии

Загрузка...