И в самом деле, ходила вокруг да около, как девчонка, толком не отвечая, а сама цеплялась.
Опустив голову, чтобы скрыть рвущуюся наружу усмешку, я прижал сигару к пепельнице и долго её растирал. Хотя она давно уже потухла.
Глядя, как по дну пепельницы грязно расплывается тёмное пятно, я вдруг задумался: с каким же выражением лица я ходил с тех пор, как вошёл в эту комнату?
Затем я сделал шаг к Розалин.
Розалин, опиравшаяся на подоконник, слегка подняла голову.
Отступать она, похоже, не собиралась.
Впрочем, с чего бы Розалин отшатываться от меня?
Ведь она была из тех, кто никогда не отступал перед Рихеном.
Чем сильнее её отталкиваешь, тем крепче она цепляется, норовя оставить следы своих ноготков.
Поэтому я сокращаю оставшееся между нами расстояние.
Полшага, ещё полшага.
Я остановился лишь тогда, когда убедился, что её спина упёрлась в подоконник и отступать ей больше некуда.
Так близко, чтобы соприкасалась одежда, смешивалось дыхание и ощущалось тепло друг друга. Чтобы между нами не оставалось свободного пространства.
Розалин лишь закинула голову, снизу вверх глядя на меня.
— Хочешь снова быть со мной?
Я поднёс губы почти к самому её уху и тихо прошептал:
— Хочешь, чтобы я опять сделал тебе предложение? Спустя столько времени...
Я ведь скинул её в воду и убил только потому, что терпеть этого не мог. Что мешает мне сделать это ещё раз? Неужели, видя те сны, она так ничему и не научилась?
Или она, как Его Святейшество, прочитала мои мысли?
Может, она разгадала моё решение — из жалости не трогать её на этот раз?
Губы Розалин медленно приоткрылись, но я не собирался слушать её ответ.
Я обвил рукой её талию — тонкую и по-женски невероятно мягкую — и притянул к себе.
Так сильно, чтобы перехватило дыхание, чтобы не осталось места ни для единого слова.
Розалин, уткнувшись лицом в мою грудь, попыталась что-то сказать, но звук утонул в ткани.
Лёгкий шорох соприкасающейся одежды, выдох от сдавленной груди и слегка покрасневшие щёки Розалин.
Её руки дважды робко коснулись моей спины — то ли прося отпустить, то ли умоляя обнять крепче, — и тут же бессильно опустились.
Впрочем, неважно, что именно это значило.
Ведь в любом случае я не собирался её отпускать.
Розалин оказалась меньше, чем я думал.
Та, что казалась такой огромной.
Талия, тело, плечи, голова, спина, губы, зарумянившиеся щёки, слегка отведённое назад ушко, казавшиеся влажными губы, не способный сфокусироваться взгляд, грудь, твёрдые, будто слегка поднявшиеся соски, едва дрожащие ресницы, соприкасающиеся тела, идущие от плеч руки, запястья — и даже пальцы, не находившие себе места.
Словно она рассыплется, стоит сжать её чуть сильнее.
Уму непостижимо, как с таким телом она сумела так перевернуть весь мир.
Человек, способный одним словом шутя стереть с лица земли кого угодно, на деле обладал столь хрупким телом.
Ей случалось своими руками обращать всё в гниль, но самой ломать ничего не приходилось — вот она и не знает, что может сломаться и сама.
Впрочем, и в прошлый раз сил потребовалось куда меньше, чем казалось.
Хотя времени на это ушло чуть больше, чем я рассчитывал.
Тогда я впервые понял, что человек способен выдержать куда больше, чем кажется.
Особенно тот, кому изо всех сил хочется жить.
— Ты ведь говорила, что видела сон?
Я чувствую, как замирает тело в моих объятиях.
Её лицо всё так же спокойно, но мышцы плотно прижатого ко мне тела едва заметно напрягаются.
— Как думаешь, где заканчивался сон и начиналась реальность?
Я сжимаю руки сильнее, обнимая её так крепко, чтобы она не могла ответить.
Ей трудно даже просто дышать — настолько, что не перевести дух, не то что вытолкнуть слово.
Впрочем, я спрашивал не ради ответа.
Да и нет ничего более честного, чем вопрос, заданный тому, кто не способен ответить.
— Когда твоё тело заполняла вода... откуда она подступала?
В моих объятиях Розалин принялась извиваться и вырываться всем телом, но хрупкая девушка никак не могла освободиться от меня силой.
Какой бы прекрасной она ни была, как бы её ни обожали все вокруг и пусть одним лишь указанием пальца она могла уничтожить любого в обществе, сейчас эта женщина могла умереть просто от того, что её слишком крепко сжал мужчина.
К тому же, если тот, кто держит её, больше не заботится ни о чести, ни о роде... что способна сделать женщина, вся жизнь которой строится лишь на этом?
Закричать-то она может.
Вот только даже если стражник в коридоре откроет дверь и ворвётся сюда, сможет ли он оставить на мне хотя бы царапину?
— Х-хы... кх... Ри-ихен...
— Почему ты молчишь? Ты ведь сама говорила: даже когда не хочется отвечать, нужно подбирать приятные для слуха слова.
Её метавшиеся руки вцепились в мой воротник.
Но хватка была ничтожно слабой.
Точно так же, как когда она цеплялась за моё запястье под водой.
Её руки никогда не знали тяжёлой работы, и она даже не умела толком вцепиться. Ведь даже когда на кону стоит жизнь, она бессильно судорожно держится за воротник.
Ногти скребут ткань, её лицо начинает слегка синеть. В тон цвету её волос.
Тогда, под водой, её рассыпавшиеся волосы тоже смотрелись весьма красиво.
— Ты ведь говорила, что тебе понравилось, потому что тогда мы были ближе всего друг к другу?
Ослабив хватку, я одной рукой схватил её за затылок и заставил поднять лицо. Я почти не приложил сил, но её шея запрокинулась так, словно вот-вот сломается.
Я почувствовал, как между пальцами порвалось несколько прядей, но Розалин не издала ни звука от боли. Она лишь жадно ловила воздух и пыталась что-то сказать, но из-за тяжелого дыхания из её груди вырывался лишь невнятный хрип.
— Розалин, почему с твоим-то острым умом ты никак не можешь понять, что я никогда не смогу тебя полюбить?
Я провёл пальцами по её шее. Под подушками ощущается частый пульс. Слишком частый, слишком поверхностный.
Розалин, которая прежде казалась лишённой настоящих чувств и лишь вечно чего-то требовала, сейчас выглядела непривычно... и почему-то мне казалось, что я отлично понимаю её состояние. То самое чувство, которое эта женщина испытывала ко мне на протяжении всей прошлой жизни.
— Любовь, которую я принёс тебе, ты с презрением отвергла, выкинув словно мусор. Всё, чего ты хотела, — нацепить на мою шею поводок и сделать из меня удобную игрушку.
Я смотрю на неё сверху вниз и думаю. Я и сам не знаю, чего хочу от этой девчонки, но пока она не даст мне этого, мне хочется лишь истязать её... Как это назвать? Низменное чувство собственности? Одержимость? Или привязанность?
Одно я знаю точно: это уж точно не любовь. Ведь любовь — это хотя бы желание, чтобы другой человек не сломался.
— Или ты всё прекрасно осознаёшь? Позавидовала Арин? Обычной простолюдинке, беднее некуда, всё наследство которой — какая-то пекарня... Да к тому же припёршейся в столицу стать искательницей приключений и нищенствующей здесь?
Услышав это, Розалин попыталась что-то ответить, её губы беззвучно зашевелились. Она попятилась, пытаясь отстраниться, но я держал её за волосы, и у неё ничего не вышло.
Неужели ей не нравится стоять так близко ко мне — так, как она сама того хотела? Судя по тому, что она плачет, даже получив желаемое, она стремилась совсем не к такой близости.
Впрочем, это вовсе не причина её отпускать.
Глаза Розалин влажнеют, и по щекам скатываются слёзы.
Она подняла руки, чтобы смахнуть слёзы, но я перехватил одно из её запястий. Она попыталась вытереть слёзы другой рукой, однако то ли от захлестнувших эмоций, то ли от осознания, что больше ничего не может сделать по своей воле, слёзы текли не останавливаясь, сколько бы она их ни вытирала.
Глядя, как она не в силах совладать даже со своими слезами, я смутно вспомнил выражение лица, с каким эта женщина смотрела на меня в прошлой жизни.
— Зачем ты искала меня? Из любви? И поэтому говоришь снова сделать тебе предложение?
Я снова положил руку на шею Розалин и сжал её.
— Отвечай.
Чем сильнее сжимались мои пальцы, тем шире становились глаза Розалин.
Розалин ничего не ответила и лишь кивнула.
— Не кивай, отвечай вслух.
Я немного ослабил хватку — так, чтобы она могла говорить.
— Кх-а, д-да... Люблю. Я... я люблю тебя, Рихен... отпусти. Я... не могу дышать...
Стоило мне ослабить хватку, как Розалин несколькими жадными глотками перевела дыхание и слегка улыбнулась.
— Раз люблю... Раз тебе так хочется это услышать, значит, ты тоже меня любишь.
Вид того, как она пытается отдышаться, показался мне слегка соблазнительным, и я невольно снова положил руку ей на шею.
Хотя она и пыталась казаться спокойной, то, как её зрачки слегка дрожали от испуга, впервые заставило меня подумать, что она выглядит мило.
Но то, что моё сердце затрепетало при виде этого, вряд ли было любовью.
Скорее уж, это была обычная похоть.
— Как можно говорить любимому человеку, что он мусор или что, рождённому в доме Грайанов, с такой жизнью лучше было бы умереть?
— Потому что люблю! Потому что не хотела, чтобы тебя любил кто-то ещё! Я хотела, чтобы ты цеплялся за меня, умирая от жажды по той любви, которую я давала тебе по каплям!..
Подумав, что Розалин могла бы стать отличным другом, если бы с самого детства не открывала рот, я подошёл и снова обнял её.
То, как она боялась боли, но расцветала, стоило мне её обнять... почему-то казалось смешным.
И ведь из-за этой смешной девчонки я страдал всю прошлую жизнь.
— Но ведь прямо сейчас я цепляюсь именно за тебя.

Комментарии

Загрузка...