Я больше не могу это терпеть.
...Просто... я ненавижу себя за то, что при виде любого, кто меня бесит, сразу думается о том, как бы его прикончить.
Ведь это уже не поле боя.
Едва выбравшись живым, я остался ни с чем — ни чести, ни славы, лишь уцелела жизнь... А когда попытался судорожно ухватиться хоть за единственную оставшуюся цепляющую нить, всё обернулось вот этим.
Ради чего я вообще выжил?
Что я хотел увидеть, пройдя весь этот путь?
Всё те же слова.
Всегда одно и то же.
Мысли, что без конца крутятся в голове, повторяясь снова и снова.
И какой смысл раз за разом предаваться этим воспоминаниям?
Но поток мыслей не останавливается.
Пока я не напился до полного беспамятства, мысли в голове никогда не исчезнут.
Никто не относится ко мне как к человеку.
Ни так называемый отец, ни младший брат, ни невеста, с которой мы были вместе долгое время, — да вообще никто вокруг.
У них нет ко мне ни капли элементарного уважения.
Те, для кого важен статус, тоже не признают меня.
Этот придурочный глава семьи — кем он вообще считает собственного сына? На официальных приемах он во всеуслышание называл меня мусором.
А те, кто ценит способности, смотрят только в прошлое.
Ведь до возвращения с войны я и правда был никчемным калекой.
Но разве можно сказать, что они ценят силы, если не верят ни тому, что видят своими глазами, ни тому, что слышат?
Да я ведь вырвался живым из настоящего гребаного ада.
Сколько врагов я там растоптал в пыль!
Если бы не я, эта война до сих пор бы не закончилась.
Если они так боятся какого-то там Святого Меча или кого еще, то неужели не должны точно так же бояться и меня?
Вы только посмотрите, как они восхваляют тех, кто завалил всего пару крупных монстров.
Смешно до тошноты.
В то время как кто-то на передовой запихивал в рот дерьмовый ржаной хлеб и убивал без счета даже тех эльфийских ублюдков, чьи имена гремели на весь мир.
Я своими руками прикончил по меньшей мере сотни врагов.
Ощущая кончиками пальцев, как угасает жизнь каждого из них.
И все же они смотрят на меня, видя лишь ярлыки, состряпанные из слухов и сплетен.
Они смотрят не на меня, а на жалкого червя «Рихена».
Когда все смотрят на тебя такими глазами... как он вообще жил все это время?
Как жил этот слабак Рихен, пока сюда не пришел я?
Да ты и сам знаешь. Можно и не переспрашивать.
Потому что рядом была Арин.
Потому что пока все вокруг душили его, была та, кто давал ему хотя бы дышать.
И я только что обозвал эту спасительницу шлюхой?
Где еще на свете найдешь такого конченого ублюдка?
Сам себе что-то вообразил, сам понадеялся, что всё в порядке, и сам же разочаровался.
Идиота кусок.
Я ведь ясно сказал графу: мне плевать, пусть она работает хоть девкой в кабаке, просто привези ее.
Но... но просто от мысли, что Арин была рядом с кем-то другим, а не со мной, меня разрывает изнутри.
Чего я вообще ожидал?
Думал, она будет смирно сидеть здесь, бить монстров, бегать на посылках и ждать меня?
Я ведь лучше всех знал, что Арин, отправившаяся сюда, чтобы выбиться в люди и стать известной искательницей приключений, никогда бы так не поступила.
Все слова, что я собирался ей сказать, вырвались наружу какими-то уродливыми и искаженными.
«Ты как? Тебе было тяжело? Теперь я покрою всё, ты сможешь жить спокойно». Берег эти слова в душе, но сам же всё выдумал и сам вспылил, а?
Ничтожное отродье.
Надо было молчать.
Нельзя было идти на поводу у эмоций.
Я хотел стать тем, кого уважают и к кому стремятся.
Хотел предстать перед Арин во всем блеске.
И где вообще место такому слабому человеку, как я?
Куда бы я ни пошел, все только и норовят меня вытолкнуть.
Загоняют в угол, давят со всех сторон.
Никто даже не слушает моих слов, каждый занят только своей болтовней.
Даже не задумываясь о чувствах того, кто слушает.
— Б-больно... Рихен, кх-х, а-ах...
Чьи-то хриплые, задыхающиеся звуки доносились словно издалека.
Я зажмурился и снова открыл глаза.
Придя в себя, я обнаружил, что одной рукой сжимаю горло Арин, прижав её к стене.
Арин могла бы применить магию или сделать что угодно, чтобы отбросить меня, но она лишь висела у стены и беспомощно колотила по моей руке.
— Кх, э-эк, кха-кха... кх-х!
Я не помнил, когда протянул руку.
Тело сработало раньше, чем мозг успел что-либо сообразить.
Точно так же, как на передовой.
Ведь всё, что мешает и причиняет неудобства, нужно устранять.
Можно ли назвать это привычкой?
Чуть что — сразу распускать руки и думать про убийство.
Стоило мне разжать пальцы, как Арин, едва удерживавшаяся у стены, мешком опустилась на пол.
И снизу вверх посмотрела на меня слезящимися глазами.
В тех самых глазах, которые я так жаждал увидеть снова, отражался я сам.
Выглядел я отвратительно.
В глазах не осталось и намека на свет, лицо истощено — ни дать ни взять живой труп.
Ну еще бы. Я ведь теперь «высокопоставленная особа».
Старший сын герцога, Грайан, профессор, устроившийся по блату.
Я занимал такое положение, что Арин даже заговорить со мной первой не могла.
Куда уж ей отбрасывать меня магией.
— ...Уходи.
— ...Выгоняешь меня?
— Разве сейчас это... А, впрочем, так и есть.
Я вспомнил, как она говорила, будто в свое время добилась успеха.
— Для тебя это, наверное, важно. Сегодня иди, а завтра выходи на работу.
Услышав это, Арин облегченно улыбнулась и, сидя на полу, низко опустила голову.
Словно не желая показывать свое лицо.
Затем она еще долго переводила дыхание, после чего, шатаясь, поднялась и вышла из профессорского кабинета.
Стук закрывшейся двери прозвучал оглушительно громко.
И вновь воцарилась невыносимая тишина.
Тупо глядя на пустеющее место, я почувствовал мерзкую тошноту от мысли, что сам стал точь-и-точь таким же, как тот глава семьи.
Руки, которые еще недавно дрожали так, что я не мог толком прикурить, теперь замерли неподвижно, словно в сказке.
Этими послушными пальцами я достал из закромов самокрутку, поджег ее и, сжав губами, глубоко затянулся.
Я заталкивал дым в самые легкие, но хаос в голове и не думал утихать.
Я отрешенно смотрел в окно, куря догорающий табак.
Выдыхаемый дым медленно уходил в щель приоткрытого окна и рассеивался.
Мне захотелось точно так же просто развеяться по ветру.
Мне нужно было напиться.
Да и залез я сюда вовсе не для того, чтобы работать.
Это та сумасшедшая баба — Папесса или как там её — ни с того ни с сего усадила меня в кресло.
Я затушил окурком тлеющую сигарету и вышел из кабинета.
То ли оттого, что здесь сходились твари и сброд со всего континента, но улица шумела даже в такой поздний час.
Люди и нелюди перемешались в одну кучу: везде стоял хохот, пьяный орань, выкрики зазывал и звон бокалов.
Купив в придорожной лавке несколько бутылок чего покрепче, я не спеша побрел обратно к профессорскому корпусу.
Я думал было пойти спать в особняк, который выделила Адель... но тащиться в экипаже совершенно не хотелось.
Едва зайдя в отведенный мне кабинет, я скрутил пробку и прямо из горлышка, без всяких бокалов, припал к бутылке, прислонившись к подоконнику.
Горло жгло огнем, но от этого становилось даже легче.
Солнце медленно клонилось к закату, одна за другой загорались уличные лампы.
Под действием хмеля огоньки расплывались и двоились, троились в глазах.
Одна бутылка, вторая...
Только после четвертой бутылки роящиеся в голове мысли наконец начали немного растворяться.
И ощущение её горла под моими пальцами, и слезящиеся глаза, и мое собственное жалкой уродливое отражение в них...
Всё это медленно растворялось в крепком алкоголе, теряя четкие контуры.
◆ ◆ ◆
Кто-то трясет меня, пытаясь разбудить.
Потирая глаза, я медленно поднялся и вскинул голову — перед мной стояла Арин.
Она подошла ближе и прошептала мне прямо на ухо.
Тихим, почти щекочущим шепотом.
— Рихен. Вставай.
Видимо, я все еще сплю.
После всего, что мы вчера друг другу насовали, не могла она так со мной обращаться.
Я крепко обнял Арин, чьи черты расплывались перед глазами.
Она, как и всегда... ласково погладила меня по спине и тихо проговорила:
— ...Ну вставай же.
Словно ей было абсолютно всё равно, чем я занимаюсь, во что превратился и бежал ли из особняка, она просто стояла и обнимала меня долго-долго.
И тут Арин... заговорила куда громче:
— Профессор Грайан. К вам пришли, вас ждут снаружи.
Услышав это, я тут же вскинул голову.
Арин, которая, как мне казалось, сжималась в моих объятиях, давно уже отступила на шаг и смотрела на меня сверху вниз с немного растерянным видом.
Неужели всё это привиделось моему пропитанному алкоголем мозгу?
Но хмель, шумевший в голове, вроде бы слегка отступил.
— ...А. Да.
В комнате всё так же валялся разбитый мною стол.
Неужели мы решили сделать вид, будто вчера ничего не произошло?
— Пусть входит.
Арин подошла к двери, открыла её, низко поклонилась и снова забилась в угол.
В кабинет вошел мужчина.
Своеобразный, совершенно непримечательный человек с таким незапоминающимся лицом, какое встречаешь в толпе тысячи раз.
Он мельком глянул на пустые бутылки, валявшиеся у окна, и тут же перевел взгляд на Арин, ютившуюся в углу.
— Нам предстоит довольно важная беседа, поэтому я буду благодарен, если сестра нас покинет.
— Да.
Арин покорно поклонилась и вышла.
Убедившись, что дверь закрылась, мужчина наконец повернулся ко мне.
Я заговорил первым:
— Вас направила Её Святейшество?
— Не то чтобы направила... Скорее, Её Святейшество сообщила, что направила сюда брата, поэтому я и пришел.
— Но раз я в таком виде... вы, должно быть, немного разочарованы?
— Вы ведь тот, кого лично избрала Её Святейшество. Я верю, что всё, что делает брат, исполнено глубокого смысла.
Мужчина приложил руку к груди и слегка наклонил голову.
— Мне было велено стать вашими руками и ногами. Служение вам — это служение Её Святейшеству. Есть ли у вас какие-либо вопросы или приказания ко мне?
Я поднялся с места, сжимая раскалывающиеся виски.
На мгновение пошатнулся, едва удерживая равновесие, но всё же устоял.
Достав из пазухи самокрутку, я вставил её в зубы и поджег.
— ...Если среди студентов есть подозрительные личности, соберите список и передайте мне. Я сам во всем разберусь.
— Мудрое решение. Впрочем, я предвидел ваш вопрос и заранее составил такой список.
Словно только этого и ждавший, мужчина кивнул, вытащил из-за пазухи лист бумаги и протянул его мне.
На полученном листе были записаны имена нескольких студентов и пару строк сведений о каждом из них.
— Если понадобитесь, я вас вызову. Можете идти.
Мужчина еще раз поклонился и вышел за дверь.
Когда шаги окончательно стихли, я брезгливо бросил полученную бумагу на обломки разбитого стола.
Листок, которому, возможно, предстояло решить, кому жить, а кому умирать, криво опустился на щепки.
Вместо этого куда важнее казались мысли о том, что сказать Арин, когда она вернется.
С каким лицом, с какими чувствами смотреть ей в глаза?

Комментарии

Загрузка...