На следующий день Ли Джун развёл жжёную умбру скипидаром и начал работу с самых дальних от света участков: густая коричневая краска легла в тенях, а там, куда дотягивался свет, слой становился тоньше - настолько, что сквозь него проглядывала земляная основа холста.
Самые светлые участки - тыльную сторону ладони, верхушку рисового шарика, несколько влажных зёрнышек риса - он и вовсе оставил нетронутыми. К тому времени, как минула половина дня, на холсте уже проступило целое рассветное утро, написанное одним-единственным оттенком коричневого.
Цвет был всего один, и всё же вся структура картины читалась безошибочно: где темно, где светло, откуда идёт свет и куда он устремляется. Светотень теперь была полностью размечена и ждала своего часа - часа цвета.
-[Это придаёт свету структуру. Теперь можно накладывать цвет сверху, участок за участком, точно обои в каждой комнате] - заметил Тень.
-Хорошо.
-[На высыхание уйдёт два дня. Цвет начнём послезавтра] - хотя Ли Джун и сам прекрасно это знал.
Следующие два дня тянулись мучительно долго - так долго, как тянется ожидание перед обещанной экскурсией, - но вот наконец настал первый день, когда можно было взяться за цвет.
Ли Джун выдавил на палитру жжёную умбру, смешал её с каплей ультрамарина - и родился цвет глубокой ночи. Мальчик мгновение изучал эту темноту, а затем добавил ещё немного умбры.
-[Ты не собираешься сделать темнее?]
-Нет.
-[Это же картина рассвета. Если затемнить края в манере Караваджо, фигура выступит ещё резче.]
-Нет, - Ли Джун упрямо покачал головой.
-В то утро не было так темно. Когда я вышел из комнаты, там было ослепительно.
Он вспомнил тот самый рассвет - как проснулся и вышел в гостиную: ярко горел только свет на кухне, а все остальные комнаты и ванная тонули во мраке.
Темнота мягко обступала этот свет со всех сторон, бережно обволакивая яркое пространство, где стояла тётя, - и для только что проснувшихся глаз Ли Джуна эта темнота казалась куда нежнее, чем резкий потолочный свет.
-Поэтому я хочу, чтобы темнота тоже была мягкой.
-[... Ладно. Рисуй так, как видел сам] - и густая, смешанная с коричневым темнота медленно поползла внутрь от самых краёв холста.
-[Если позволишь одно замечание...]
-Да?
-[Подмешай в темноту немного цветов самого кимбапа: каплю жёлтого рядом с жёлтым, каплю оранжевого рядом с оранжевым. Тогда даже темнота на заднем плане обретёт смысл.]
-Мне нравится.
Капли цвета одна за другой растворялись во мраке, и каждый уголок темноты по краям холста понемногу обретал собственный, едва заметный оттенок.
Следом настал черёд нижней части холста - целого мира развалившегося кимбапа: разорванных по бокам роллов, вываливающейся начинки, рассыпанных зёрен риса, порванных листов нори.
-[Ты и правда собираешься прорисовать каждый ингредиент? Главное ведь центр - окружение можно было бы просто набросать.]
Ли Джун медленно покачал головой:
-Тётя тоже всё это делала, каждую мелочь.
Он начал с разорванных поперечных срезов: жёлтый цвет маринованного редиса - жёлтый кадмий с белилами и каплей темноты; оранжевый моркови; бледно-розовый ветчины; жёлтый яйца. Все оттенки он приглушил до красок рассвета, но не пропустил ни одного.
Ведь это были не просто неудачные роллы: тётя готовилась к ним несколько дней, сворачивала каждый с заботой - а потом беспомощно смотрела, как они разрываются один за другим. За каждым из них стояло что-то важное.
Тень притих и больше не вмешивался.
Рядом с кимбапом Ли Джун нарисовал бамбуковую циновку - цветом бамбука послужила сиена натуральная с жёлтой охрой, - а затем добавил крошечный блик белил на один из её углов.
-[Это ещё зачем?]
-Она же была новая. Блестящая.
Он ведь видел её своими глазами накануне: совершенно новую бамбуковую циновку, всё ещё в заводской плёнке, лежавшую рядом с разделочной доской. Тётя специально ездила за ней в магазин и говорила, что выбрала ту, у которой больше всего хороших отзывов, - лишь бы не повторить прежних ошибок.
В итоге циновка так и не пригодилась - но Ли Джун прекрасно знал, сколько надежды тётя вложила в эту простую покупку.
-[... Значит, даже такие мелочи важны. Хорошее направление] - Тень кивнул, словно признавая правоту мальчика.
На следующий день, пока Ли Джун был в Академии «Сэхан», Соён на цыпочках прокралась в его комнату. Тем утром, перед уходом, племянник не раз строго-настрого предупредил её: «Тётя не должна смотреть, пока я не закончу! Не заходи в мою комнату, пока картина не будет готова». У её шестилетнего художника, оказывается, уже выработалось собственное чувство личного пространства.
Но тётя вовсе не собиралась держать это обещание.
-Прости, Джун. Это всё ради исследований, - пробормотала она, переступая порог, и тут же увидела огромный холст на мольберте, а перед ним - вырванную страницу из альбома.
«ТЁТЕ НЕЛЬЗЯ» - гласила надпись, явно срисованная со стенда «Парковка запрещена».
Соён сфотографировала её на телефон. Щёлк. Ценный материал для будущего вебтуна - единственный шанс задокументировать, как её племянник создаёт по-настоящему большую работу. В конце концов, это была не слежка, а самый настоящий репортаж. Так она себя и убеждала.
Она осторожно отодвинула альбом с грозной надписью и принялась разглядывать холст целиком. По всей его поверхности разбрелись развалившиеся роллы кимбапа - разорванные по бокам, с вываливающейся начинкой, - написанные маслом с такой кропотливой заботой, будто и впрямь были частью настоящего великого шедевра.
-... Ах ты, маленький негодник! - вырвалось у неё. Он же явно потешался над ней! Тот самый рассвет, когда она так и не сумела свернуть кимбап и в итоге слепила рисовые шарики, её обожаемый племянник теперь увековечивал на холсте пятидесятого размера. Хуже всего было то, что рисовал он это невыносимо хорошо.
Ну зачем, спрашивается, было прорисовывать развалившийся кимбап с такой скрупулёзностью? Она злилась - а то, что при этом не могла удержаться от восхищения, злило её ещё сильнее.
Соён вернула альбом точно под тем же углом, под каким нашла его, и бесшумно выскользнула из комнаты. Чуть позже она записала в своём блокноте для раскадровок: «Мой племянник взялся за очередной шедевр, основанный на постыдном прошлом тёти» - как материал для вебтуна это было просто идеально. Но что же это тогда было за странное чувство, непонятно откуда взявшееся в груди? Смеяться хотелось или плакать - Соён и сама не могла разобрать.
1***
На этот раз больше всего сил и времени у Ли Джуна отняли именно тётины руки - те самые, что вдыхали жизнь в рисовый шарик. Он писал их несколько дней кряду, каждый раз закрывая глаза и восстанавливая в памяти их облик таким, каким он был в то самое утро.
Под светом бледные тётины руки раз за разом сжимали рис, плотно прижимая его, и при каждом движении на тыльной стороне ладоней слегка проступали тонкие сухожилия. Руки с покрасневшими от усердия костяшками. Руки, к самым кончикам пальцев которых прилипли рисинки.
Сначала он положил тон кожи - кадмий красный с жёлтым и щедрой долей белил, светлее на стороне, обращённой к источнику света, и с примесью жжёной умбры с противоположного края. Этим рукам предстояло стать самой яркой частью всей картины - такой же яркой, какой они показались Ли Джуну в то самое утро.
Для покрасневших костяшек он добавил лишь едва заметный мазок кадмия красного.
-[А если поставить точку белил на кончиках ногтей?]
-Нет. Тётя стрижёт ногти коротко, так что они не блестят. Рис блестит сильнее.
Белила легли на рисинки, прилипшие к самым кончикам её пальцев.
За несколько дней руки на холсте мало-помалу ожили, и настала очередь лица. Ли Джун закрыл глаза, восстанавливая в памяти тётино лицо таким, каким оно было в то утро, - но что-то в этом воспоминании казалось странным.
Каждый кусочек кимбапа развалился в руках, все дни подготовки обратились в прах за одно то утро - и всё же, странным образом, лицо тёти, лепившей рисовые шарики, оставалось совершенно безмятежным.
Сразу после того, как кимбап развалился, она выглядела так, будто вот-вот расплачется, - но досада растаяла на удивление быстро. В тот самый миг, когда она взялась за рисовые шарики, лицо её преобразилось: гнев и печаль отступили, уступив место тихому, умиротворённому выражению - опущенные глаза, слегка склонённая голова, всё внимание, без остатка сосредоточенное на кончиках пальцев.
Ли Джун вдруг вспомнил, что уже видел такое лицо раньше - на страницах альбома Микеланджело: лицо Девы Марии, держащей на коленях сына, той самой скульптуры, которую он однажды набрасывал на субботнем занятии.
-Она похожа на ту скульпту... - Ли Джун осёкся на полуслове и настороженно покосился на Тень.
Ведь всякий раз, стоило произнести это название вслух, Тень терял рассудок.
-[... Ты имеешь в виду «Пьету»] - произнёс он первым. Ли Джун вздрогнул и обернулся, ожидая очередной вспышки, но на этот раз Тень оставался на удивление спокоен.
-[Всё в порядке. Сейчас... я не злюсь] - Тень смотрел куда-то в пустоту, и взгляд его был далёким, почти отрешённым. - [Люди называют это лицо скорбным. Она ведь мать, держащая на руках мёртвого сына, - и всё же на её лице нет слёз, оно не искажено горем. Это лицо того, кто прошёл через всё и принял случившееся до конца. Покой, лежащий по ту сторону скорби. Микеланджело высек в мраморе благоговение вместо отчаяния.]
-... Ага. Тётя была точно такой же, - произнёс Ли Джун. - Весь кимбап развалился, а она не злилась и не плакала. Просто лепила рисовые шарики - и даже немного улыбалась.
-[Да. Возможно, это одно и то же лицо - лицо того, кто отпускает невозможное и вкладывает всю душу в то, что ещё можно сделать. Это не капитуляция. Пожалуй, это стоило бы назвать состоянием глубокого понимания.]
Ли Джун поднял кисть, решив позаимствовать само настроение той скульптуры - опущенные глаза, слегка склонённую голову, тихие, спокойные губы, - а поверх этого бережно наложил образ своей тёти такой, какой она была в то утро.
Небрежно собранные волосы с выбившимися прядями, глаза, уставшие от бессонной ночи, потолочный свет, мягко ложащийся на лоб и переносицу, - тепло живого рассвета смешивалось здесь с безмятежностью холодного мрамора. Ли Джун писал это лицо медленно, не торопясь, словно боясь спугнуть что-то хрупкое.
Когда он закончил, Тень тихо произнёс:
-[... Знаешь, лицо той Девы Марии однажды было повреждено. Молоток разбил ей нос и расколол веко.]
-Ага. Поэтому ты так разозлился, когда я листал ту книгу.
-[Разозлился] - Тень молча смотрел на лицо, проступившее на холсте. - [И вот теперь это однажды разбитое лицо лепит рис. Дева Мария, делающая рисовые шарики, чтобы накормить своё дитя... Что ж, неплохо.]
В то утро тётя встала ради него одного. За несколько дней до этого она пересмотрела десятки видео о том, как правильно сворачивать кимбап, купила новую бамбуковую циновку, а потом поднялась ещё до рассвета - свернула один ролл, увидела, как он разваливается, свернула следующий, и тот развалился тоже. В конце концов она была готова расплакаться.
Всё это - ради одного школьного обеда, ради самого Ли Джуна.
-[... Понятно. Вот, значит, что значила эта картина] - пробормотал Тень так тихо, что даже сам Ли Джун едва ли расслышал эти слова.
Благодарность тёте - и невольное чувство вины. Ли Джун пока не умел облекать подобные чувства в слова: для этого он был ещё слишком мал. Поэтому он просто рисовал их - наполнял картину и благодарностью к тёте, слепившей для него рисовые шарики тем ранним утром, и собственным безмолвным извинением.
Быть может, именно поэтому картина и получилась такой тёплой - оттого, что в самой её основе лежали эти простые, искренние чувства мальчика.
-[Vergine Madre, figlia del tuo figlio, umile e alta più che creatura...] - тихо продекламировал Тень.
Строки из «Божественной комедии» Данте - молитва Деве Марии из тридцать третьей песни «Рая». Ли Джун не знал итальянского, но прекрасно понимал, что означает этот особенный, дрогнувший голос Тени.
Таким голосом Тень говорил лишь тогда, когда чувства поднимались в нём слишком высоко и через край переливались наружу.
-[Дева-Мать, дочь твоего Сына, смиренная и возвышенная превыше всякой твари. Твоё сострадание не только помогает тем, кто просит, - оно нисходит даже прежде, чем успеют попросить.]
Ли Джун не до конца понимал смысл этих слов - да, по правде говоря, особенно и не стремился понять. Но слушать их было приятно, и рисованию это нисколько не мешало: пока Тень негромко читал Данте, мальчик молча продолжал водить кистью по холсту.
Так на холсте проступило лицо его тёти - лицо, в котором угадывались черты Девы Марии с «Пьеты».
Тем временем тайные исследования Соён продолжались изо дня в день.
-Это уже слишком затянулось. Насколько серьёзно можно относиться к постыдному прошлому родной тёти?
Он трудился над этой картиной уже больше недели - совсем не похоже на его привычку расправляться с работой за три часа. На этот раз он вкладывал в неё что-то по-настоящему важное.
В один из дней ингредиенты для кимбапа обрели цвет - настолько аппетитный, что хотелось немедленно их попробовать. Щёлк. В другой день появились зёрна риса: Ли Джун выстраивал рисовый шарик рисинка за рисинкой, и его поверхность становилась бугристой, совсем как настоящая. Щёлк.
А затем настал день, когда, отодвинув запретный альбом, Соён вдруг обнаружила, что не в силах поднести телефон к холсту: там появилось лицо. Её собственное лицо - и всё же такое, какого она прежде никогда не видела.
Уставшее, но безмятежное, оно смотрело вниз на что-то с выражением, почти благоговейным. Это было её собственное лицо - и всё же лицо, которого она сама никогда не знала, никогда не замечала в зеркале.
-Боже мой...
Красивым - нет, не то слово. Прекрасным? Тоже не совсем подходит. Она не могла подобрать точного определения, но, глядя на это лицо, вдруг чувствовала, как грудь непонятно отчего сжимается от волнения - странное, совершенно незнакомое ей чувство.
-Да нет, это просто... лицо женщины, которая даже кимбап толком свернуть не может, - попыталась отмахнуться Соён, не желая признавать, что расчувствовалась лишь потому, что племянник красиво её изобразил. Она сфотографировала картину - щёлк, - вернула альбом на место и выскользнула из комнаты.
1***
На десятый день картина неуклонно приближалась к завершению, и вот настал последний день: оставалось нанести лишь свет.
Ли Джун щедро подмешал в краску льняное масло - самый маслянистый, глянцевый слой для самых ярких цветов. Сначала он положил потолочный свет, льющийся сверху: жёлтый кадмий с белилами, тёплый, золотистый свет.
Большая часть света ложилась на тётю - на плечо, тыльную сторону ладони, кончики выбившихся прядей. Следом - рисовый шарик, свет, ловящий каждую отдельную рисинку. А окружающий его развалившийся кимбап получил лишь самые края этого сияния, и его формы с цветами мягко проступали прямо из темноты, будто нехотя выходя на свет.
Потому что именно так и было той ночью: весь мир тонул во мраке, и лишь тётя да рисовый шарик оставались ярко освещены. Затем Ли Джун приготовил самые чистые, самые яркие белила - он уже точно знал, куда ляжет этот последний мазок.
Верхушка рисового шарика - то самое место, где в последний раз коснулись его тётины пальцы, на расстоянии одного рисового зёрнышка от них. Ли Джун нагрузил самую маленькую кисть самыми густыми белилами, затаил дыхание - и сделал единственный, решающий мазок. Свет лёг на верхушку рисового шарика, будто сам собой.
Это был тот особенный свет, каким светится лишь нечто совсем новорождённое. Ли Джун отложил кисть и отступил на несколько шагов назад - туда, откуда за последние дни смотрел на холст уже сотни раз, - и вся картина разом открылась ему целиком.
Тёмный рассвет, а посреди него - ярко освещённая кухня. Развалившийся кимбап, мирно дремлющий внизу, рядом с ним - блестящая новая бамбуковая циновка. Выше - бледные руки, тянущиеся сверху вниз, лицо, устремлённое на них, и - только что родившийся на свет рисовый шарик.
-... Светло, - выдохнул Ли Джун, разглядывая холст: точно так же, как и в то самое утро. Он поискал взглядом место, куда можно было бы добавить ещё краски, - но такого места не нашлось. Кисти больше некуда было идти.
Тень тоже одобрительно кивнул.
-[Хм. Вышло, пожалуй, неплохо. Подумать только - наложить «Пьету» на «Creazione di Adamo»! Будь на твоём месте какой-нибудь посредственный халтурщик, я бы такого не позволил... но на этот раз, так и быть, сделаю исключение] - пробормотал он с таким видом, будто сам был официальным представителем Микеланджело на земле.
-... Я хочу показать её тёте, - произнёс Ли Джун, вспоминая давние слова Тени о том, что готовая картина сама подскажет, чего хочет. И это оказалось правдой: полотно говорило ему, что теперь оно закончено, - и что оно хочет с кем-то встретиться.
Ли Джун обернулся к двери:
-Тётя! Тётя!
Соён вошла в комнату, заранее готовясь изобразить искреннее удивление, - она ни за что не могла позволить племяннику узнать, что тайком наведывалась сюда каждый божий день.
Она уже мысленно отрепетировала всё: сделать вид, будто видит картину впервые, изобразить ровно нужную долю удивления, ровно нужную долю восхищения, а после возмутиться тем, что её постыдное прошлое увековечили на холсте...
-Я закончил! - Ли Джун сиял перед своей картиной так, что притворяться не потребовалось вовсе.
Соён застыла на месте. Перед ней была та самая картина, что она видела каждый день - видела даже вчера. И всё же это была совершенно другая картина, какой она прежде никогда не видела.
В ней появился свет. Посреди непроглядной тьмы рассвета ярко сияла кухня - свет, которого не было ещё вчера, теперь разливался по всему холсту, и одно только это меняло всё впечатление от картины.
Взгляд Соён медленно скользил по холсту. Развалившийся кимбап - тот самый, что она сперва приняла за издёвку, - теперь мирно дремал в темноте. Даже маринованный редис и морковь, вывалившиеся из разорванных боков, были прописаны один за другим с удивительной, почти нежной заботой.
Рядом лежала бамбуковая циновка - один её уголок едва заметно блестел.
-Это... - её взгляд пополз выше, туда, где в самой яркой части картины тянулись к рисовому шарику бережные, нежные руки. А ещё выше - лицо.
Уставшее, безмятежное, быть может, немного смирившееся - лицо, принявшее всё без остатка, лицо, которого она сама никогда прежде не видела. И это лицо было залито таким нежным светом, что его впору было бы назвать самым нежным светом на всём белом свете.
-... Джун, - голос её предательски дрогнул, - это ведь... не картина, чтобы подразнить тётю?
-А? Нет, конечно нет.
-Тогда что это?
-Эм... просто... - Ли Джун замялся, не зная, с чего начать.
-[Скажи ей. Будь честным] - тихо прошептал рядом Тень.
Ли Джун надул губы и, всё ещё колеблясь, наконец выдавил:
-Просто... я благодарен тебе, тётя, - и тут же резко отвернулся: почему-то говорить такое вслух оказалось невыносимо неловко. - Ты вставала до рассвета из-за меня. Ночами напролёт училась сворачивать кимбап. Даже новую циновку купила. А рисовые шарики у тебя всё равно получились самыми вкусными на свете, вот.
Он не слишком умел выражать подобные чувства словами - но тётя поняла его гораздо лучше, чем сказали бы любые слова.
Соён не нашлась что ответить. Ли Джун взглянул на неё с беспокойством.
-... Тётя, ты плачешь?
-Вовсе я не плачу, - Соён торопливо вытерла уголок глаза тыльной стороной ладони и снова перевела взгляд на картину - сквозь непрошеные слёзы она расплывалась, а свет на кухне казался ещё ярче, ещё теплее.
Изо всех сил делая вид, что вовсе не плачет, Соён спросила:
-И как... как называется эта картина?
-«Сотворение рисового шарика».
-Ну и название же ты придумал, - Соён рассмеялась сквозь слёзы, и было ясно: эта картина полюбилась ей ничуть не меньше, чем самому автору. Именно так всё и должно было случиться - Ли Джун знал это с самого начала.
Разговоры с переводчиком:
Очень тёплая и тихая глава, будто детские шажки. Мне так нравится, что, несмотря на всё нарастающий масштаб, остаются такие моменты. Во многих других произведениях подобного жанра такие моменты пропускают или уделяют менее главы.
Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Комментарии

Загрузка...