Выставка имела оглушительный успех, однако для Джуна всё это происходило словно где-то в другой, далёкой стране, не имеющей к нему прямого отношения.
Большие деньги, одна за другой появлявшиеся на счету Ли Джуна, ничего не меняли в одночасье: прямо сейчас чистый холст, стоявший перед мальчиком, значил куда больше, чем любая цифра в банковской выписке.
Сегодня у него наконец выдался первый за долгое время спокойный день. Выставка, поездка в Японию, поход в зоопарк - всё это пронеслось одним смазанным мгновением, и, пожалуй, именно эти недели стали самым насыщенным отрезком в короткой жизни ребёнка.
Сегодня юный художник наконец собирался вернуться к маслу - впервые за долгое время. Всё это время Джун рисовал урывками, где придётся, но для масляной живописи одной свободной минуты было мало: она требовала надлежащей подготовки, тишины и места.
Ли Джун открыл новую коробку красок, присланную Sainsbury & Co: внутри аккуратными рядами лежали тюбики, будто солдаты на параде. Мальчик достал кисти, провёл пальцем по щетине, протёр палитру и, наконец, откупорил бутылочку льняного масла - и по комнате сразу поплыл тот самый знакомый, терпкий запах, от которого в груди становилось спокойно.
-[Да. Вот это другое дело] - промурлыкал Тень, будто опьянённый этим запахом, хотя сложно было сказать, имелся ли у него вообще нос.
Джун установил на мольберт чистый холст пятидесятого размера - огромный, почти с него самого ростом.
Почему-то именно сегодня ему хотелось нарисовать что-то большое.
-Что мне нарисовать?
Мальчик сел перед чистым холстом. Чистый белый прямоугольник смотрел на него в ответ - та особая белизна, в которой ещё дремлют все возможности сразу, и которая в любой момент готова стать чем угодно.
Слон - вот первое, что пришло ему в голову. Но Джун покачал головой: просто нарисовать слона было бы неправильно. Если уж браться за кисть, сперва нужно найти ответ на главный вопрос - зачем. А рисовать без ответа ему не хотелось.
Следом пришли воспоминания о Японии: яркие неоновые вывески, пар, поднимающийся клубами от горячего источника, золотистые волосы Саскии. Всё это оставило в душе Ли Джуна глубокий след - и всё же почему-то казалось недостаточным, чтобы задержать это на холсте.
-[Не спеши. Подумай хорошенько] - сказал Тень, и ребёнок послушно кивнул, принимаясь одну за другой снимать картинки с полок памяти.
Животные из зоопарка - жирафы, носороги, орангутаны - были увлекательны сами по себе, но сможет ли он передать то самое чувство восторга одной лишь кистью?
Картины из японского музея - «Розы» Ван Гога, младенец кисти Рубенса, «Кувшинки» Моне - тоже не годились: ни одну из них нельзя было просто взять и повторить.
-М-м-м... - протянул Джун и нахмурился, сверля холст взглядом. Холст в ответ с не меньшим упрямством сверлил взглядом его самого.
Юный художник любил эти мгновения раздумий не меньше, чем само рисование: для него выбор будущего сюжета был чем-то вроде выбора игрушки в магазине - тем же сладким предвкушением.
Взгляд его скользнул по книгам на полке и зацепился за одну - ту самую, что осталась недочитанной: том о Микеланджело из серии «Мастера западного искусства».
Ли Джун дочитал её едва ли до середины, когда Тень разбушевался настолько, что книгу пришлось отложить. А началось всё со статуи Микеланджело, которую мальчик когда-то набрасывал на субботнем занятии: пока он читал о ней, ему попался рассказ, приведший Тень в настоящее бешенство.
Лет пятьдесят назад какой-то человек бросился на выставленную в музее скульптуру с молотком и обрушивал на неё удар за ударом, пока часть лица Девы Марии не оказалась изуродована, а одна рука - отломана напрочь. Стоило Тени услышать эту историю, как он полностью потерял над собой контроль - да так, что Ли Джуну пришлось спешно захлопнуть книгу.
Называлась та статуя...
-«Пьета»?
-[... Хм? «Пьета»?] - Тень резко обернулся, и глаза его, ещё секунду назад совершенно обычные, вдруг заблестели тем самым, знакомым, недобрым огоньком. - [Ты только что сказал «Пьета», да?]
-Нет.
-[Сказал! Точно сказал! Ты сказал «Пьета»!]
Ли Джун вздохнул. С того самого дня, как Тень узнал об отбитой руке статуи, одно только упоминание «Пьеты» заставляло его терять рассудок.
-[О-о-о-о! «Пьета»! Уничтожить священную скульптуру Микеланджело - какое невыразимое зверство! Да падёт кара небесная на виновника!]
-Ага, он был плохим человеком, - равнодушно согласился Джун.
Не то чтобы Джун вовсе не понимал чувств Тени: услышь мальчик, что кто-то облил краской картину Ван Гога, он бы тоже разозлился. Но реакция его друга была совсем иного масштаба - казалось, он не бушевал бы так сильно, даже если бы молотком били его самого. А Ли Джуну, единственному, кому доводилось выслушивать эти вспышки праведного гнева, порой становилось от них попросту тяжко.
Мальчик задумался. «Пьета» определённо отпадала: Тень сходил с ума от одного только названия, и вряд ли у Ли Джуна хватило бы терпения всю картину терпеть рядом с собой его невыносимые стенания.
-Хм... Тогда как насчёт «Сотворения рисового шарика»?
-[«Сотворение рисового шарика»? Что это?]
Ему вспомнилось утро того дня, когда они ходили в зоопарк: свет, впервые пробившийся в тёмную кухню, и бледные тётины руки, бережно собирающие рассыпанные зёрна риса из развалившегося кимбапа - так, будто вдыхали в них жизнь. Именно тогда, в памяти Ли Джуна, этот образ слился воедино с потолочной фреской «Сотворение Адама».
-[Не говори мне... «Creazione di Adamo»?]
«Сотворение Адама» - роспись потолка Сикстинской капеллы, самая знаменитая в мире, кисти одного из величайших художников человечества, изображающая миг, когда Бог вдыхает жизнь в Адама. И именно её Ли Джун намеревался превратить в картину о тёте, лепящей рисовые шарики.
-[Погоди! Погоди-погоди-погоди-погоди.] - Тень вскочил на ноги. - [Что ты только что сказал? Сотворение чего?]
-«Сотворение рисового шарика».
-[Ты имеешь в виду Микеланджело?]
-Ага.
-[Ты собираешься взять Микеланджело и превратить его в рисовые шарики?]
-Ага.
На мгновение Тень потерял дар речи. Затем поспешно произнёс:
-[Погоди. Нельзя. «Тёнализа» была нормальной. «Тёдуза» тоже - технически, в них не было ничего плохого. Но, Джун, Микеланджело трогать нельзя.]
-Почему? Что в этом плохого?
-[Картины Микеланджело священны. Нельзя рисовать их так.]
Тень помолчал, подбирая слова, и наконец произнёс:
-[Я знаю, что ты серьёзен и нарисуешь это серьёзно. Но люди, которые этого не знают, решат, что картина - шутка. Скажут, что ты ради смеха глумишься над Микеланджело. А если дело совсем обернётся плохо - тебя ещё и обвинят в богохульстве!]
«Тётя, лепящая рисовые шарики» по мотивам «Сотворения Адама» - многие наверняка восприняли бы такую картину в штыки, решив, что Ли Джун превратил наследие Микеланджело в дешёвую забаву. Так же, как сам Тень когда-то пришёл в ярость от вести о разбитой «Пьете», могли найтись люди, которые восприняли бы эту картину как кощунство над оригиналом. Именно этого он и боялся.
-[Так что нельзя. Давай нарисуем что-нибудь другое.]
Ли Джун наклонил голову.
-Почему?
-[Что значит «почему»? Именно сейчас, когда у тебя всё идёт отлично, и нужно быть осторожным. Чем ярче свет, тем длиннее тень. Да, многие тебя хвалят - но это значит лишь то, что находятся и те, кто ждёт не дождётся твоей ошибки.]
Ли Джун по-прежнему смотрел на него непонимающе.
-Я не об этом. Почему я вообще должен об этом беспокоиться?
-[... Что?]
-Разве нельзя просто рисовать то, что хочу?
Тень вновь замолчал.
Рисовать то, что хочется, - для Ли Джуна в этом не было ничего сложного, это было так же естественно, как дышать.
-А если кому-то не понравится моя картина... ну, разве нельзя просто не показывать её? Вот и всё, и проблема решена.
Но могло ли всё и правда оказаться так просто?
Мир теперь следил за каждым шагом юного гения, и рано или поздно любая его новая работа всё равно оказалась бы на виду у всех. И всё же - разве это давало кому-то право запрещать ему рисовать то, к чему он ещё даже не притронулся кистью?
Тень долго молчал, и Ли Джун терпеливо ждал. Ещё ни разу Тень не запрещал ему что-либо рисовать - он всегда стоял на стороне мальчика и на стороне самой живописи.
Потому, даже не до конца понимая опасений Тени, Ли Джун решил про себя: если тот и вправду будет настаивать, что рисовать это нельзя, - он и не станет. Ныне же просто ждал его решения.
Прошло немало времени, прежде чем Тень наконец заговорил.
-[... Джун, помнишь, я рассказывал тебе о своей первой выставке?]
-Ага. Та, на которую пришла полиция и сняла все твои картины?
-[Верно. Расскажу тебе об этом немного подробнее] - произнёс Тень, глядя куда-то в пустоту - так, будто взгляд его различал нечто бесконечно далёкое.
-[Я тоже всю жизнь рисовал только то, что хотел, - что бы мне ни говорили] - произнёс он с нескрываемой гордостью в голосе, будто бы, что бы ещё ни было не так в его жизни, свобода рисовать по-своему всегда оставалась тем единственным, в чём он никогда не сомневался.
-[Я писал в основном людей - такими, какие они есть. Но мир называл это непристойностью] - Тень медленно покачал головой из стороны в сторону. - [За всю жизнь у меня была лишь одна персональная выставка. Париж, холодная зима. Мой арт-дилер оказалась женщиной смелой - она выставила мои полотна в самой лучшей витрине. Снаружи собралась толпа. И на одно короткое, невероятно короткое мгновение я поверил, что мир наконец-то увидел мои картины.]
Ли Джун уже знал, чем закончилась та история, и от этого мимолётное счастье Тени казалось ему ещё печальнее.
-[Но, как назло, прямо напротив галереи оказался полицейский участок] - Тень издал сухой смешок, в котором не было ничего от настоящего смеха. - [Людей собралось столько, что даже начальник полиции выглянул в окно - и увидел мои картины. Он тут же отправил кого-то с приказом немедленно убрать эту «грязь». Выставка открылась и закрылась в один и тот же день, а меня увезли прямо посреди протеста.]
Тень устало вздохнул и продолжил:
-[Мне было тридцать три - в том же возрасте, когда Микеланджело начал расписывать потолок Сикстинской капеллы, я сидел на полу полицейского участка. И это после того, как сам же хвастался, что стану великим художником вроде него. Ха-ха. Жалкий был день, что уж говорить.]
Ли Джун не находил слов. Шестилетнему ребёнку было не под силу подобрать те, что способны утешить печаль, навеки засевшую в сердце Тени.
-[Люди смеялись над моими картинами, называли их грязными, а то и вовсе отказывались смотреть. Всю жизнь меня осуждали за то, что я рисовал... Вот почему я испугался. Испугался, что с твоими картинами может случиться то же самое - что тебе придётся испытать это на себе] - Тень слабо покачал головой и добавил: - [Выходит, я и сам стал трусом] - и тихо рассмеялся, будто насмекаясь над собой.
-[И что я вообще говорю шестилетке? Рисовать с оглядкой на чужое мнение? Я? Человек, которому было плевать на чужие мысли всю жизнь - ну, разве что когда выпрашивал бесплатную еду?]
-Значит, когда дело касалось еды, тебе было не всё равно.
-[Ха, захлопнись.]
Тень откашлялся, собрался с мыслями и произнёс:
-[Джун, забудь всё, что я тебе наговорил.]
-А что ты говорил?
-[Про то, чтобы нарисовать что-то другое. Картина, написанная с оглядкой на чужое мнение, мертва ещё до того, как к ней прикоснулась кисть. Уж я-то знаю это лучше всех, а чуть было не велел тебе написать мёртвую картину. Не знаю, что на меня нашло.]
-Значит, я могу её нарисовать?
-[Рисуй] - произнёс Тень с гордостью в голосе. - [Но у меня одно условие.]
-Какое?
-[Нарисуй её так, чтобы над ней никто не посмел смеяться. Заставь замолчать даже тех, кто готов был назвать это шуткой. Рисуй так серьёзно, будто от каждого рисового зёрнышка зависит твоя собственная жизнь.]
Ли Джун озадаченно наклонил голову.
-А как мне это сделать?
-[... Просто рисуй, как рисовал всегда] - ответил Тень и улыбнулся - на этот раз по-настоящему.
-А как же то, что ты говорил раньше - если людям не понравится?..
-[Решишь, когда закончишь, показывать её или нет. Когда работа будет завершена, картина сама тебе подскажет - хочет ли она выйти в мир или тихо остаться здесь, в этой комнате. Картины такие - они умеют говорить.]
-... Картины умеют говорить?
-[Умеют. И очень скоро ты сам это услышишь.]
Ли Джун озадаченно кивнул. Он так до конца и не понял, что имел в виду Тень, но раз тот сказал, что это правда, - значит, так тому и быть.
-[И если уж быть до конца честным...] - Тень перевёл взгляд на чистый белый холст пятидесятого размера на мольберте, - [мне и самому не терпится это увидеть. Твоё «Сотворение рисового шарика». Как будет выглядеть рука Бога, лепящая кривоватые рисовые колобки.]
-Не говори так. Тётя лепит их очень хорошо.
-[Ладно, пусть будет по-твоему.]
Ли Джун улыбнулся и раскрыл альбом для набросков, собираясь начать с эскиза. Взяв карандаш, Ли Джун принялся восстанавливать на бумаге тот самый рассвет - таким, каким сохранила его память.
Кухня в предрассветных сумерках, первый луч света, прорезавший темноту, развалившийся кимбап с рассыпанными по столу зёрнами риса - и две бледные руки, бережно собирающие их одно за другим.
Точно так же, как на фреске Микеланджело, тётина рука тянулась откуда-то сверху, и на самых кончиках её пальцев покоился свежеслепленный рисовый шарик.
Карандаш пришёл в движение, легко скользя по бумаге, а слабый аромат льняного масла, всё ещё витавший в комнате, понемногу успокаивал мысли Ли Джуна.
Тень молча сидел рядом и наблюдал. В этом маленьком художнике, рисующем именно то, что хотелось ему самому, Тень узнавал собственное отражение - себя, каким был когда-то, в далёком и уже почти забытом прошлом.
Разговоры с переводчиком:
Хах, картина получится презабавная.
Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.

Комментарии

Загрузка...