После третьей зачистки в театре стало пугающе просторно.
Трибуны и проходы, где раньше яблоку негде было упасть, теперь зияли огромными черными пустотами. Пол был усеян телами тех, кого только что испепелило, и трупами тех, кто погиб раньше; даже среди кресел освободились десятки мест. Семнадцать выживших стояли поодаль друг от друга – никто не смел приближаться к соседу, боясь, что стоит подойти чуть ближе, и тебя сочтут удобной мишенью для следующего раунда. Чжоу Цимин стоял впереди всех: галстук набок, полы пиджака в пыли и крови. От того лоска и достоинства, с которым он на банкете выдавал фразы в духе «я сказал – все слушают», не осталось и следа.
Я не спешил говорить. Первым делом я опустил взгляд на часы.
Четвертый раунд.
До конца пятого круга осталось всего две возможности.
Это число было одновременно и слишком малым, и достаточным. Малым – потому что еще одна ошибка, и остатки людей окончательно сломаются. Достаточным же оно стало лишь теперь, когда в живых осталось семнадцать человек: только в таком составе люди получили право по-настоящему вникнуть в Правило. Пока толпа была огромной, правота не имела значения. Важно было лишь то, кто кричит громче и кого удобнее вытолкнуть на заклание первым. Теперь всё иначе. Теперь каждый своими глазами видел, как красные линии прошивают плоть, и как знакомые лица исчезали в небытие из-за голосов своих же товарищей.
Вэй Линь встал рядом со мной и негромко произнес:
— Я пересчитал еще раз. Пятьдесят одно кресло. Ни одним меньше.
Я коротко угукнул.
— И оно ни разу не голосовало с самого начала, — добавил он.
Эта фраза легла в мою голову как последняя доска в уже сложившемся каркасе догадки. На самом деле я заподозрил неладное еще в первом раунде, когда услышал про «единственного Призрака». Но скажи я это тогда – никто бы не поверил. Одноклассники жаждали прихлопнуть меня как муху. Кто стал бы задумываться о разнице между «единицей» и «одним из нас»? Не говоря уже о том, что существо на сцене нацепило на себя личину судьи и по умолчанию воспринималось всеми как фигура вне игры.
Снова вспыхнули красные иероглифы: «В этом раунде доступен один вопрос».
Я поднял взгляд на помост и впервые заговорил по собственной инициативе:
— Должен ли Призрак участвовать в общем голосовании?
В зале воцарилась гробовая тишина.
Судья с собачьей головой посмотрел на меня сверху вниз. Улыбка на звериной морде не изменилась, но голос прозвучал всё тем же казенным, леденящим тоном:
— Правило не требует от Призрака участия в голосовании.
Когда он закончил, Вэй Линь издал тихий вздох. Я не дал остальным времени на осознание и сразу вскинул руку с часами:
— Внимательно смотрите на Правило. В течение пяти раундов вычленить единственного Призрака «в зале». Не среди игроков, не среди нас пятидесяти, а именно «в зале». И еще: сказано «одна особь», а не «один человек».
Чжоу Цимин тут же взревел:
— Опять ты затеял свои фокусы!
— Фокусы? — Я посмотрел на него. Чем спокойнее звучал мой голос, тем сильнее он паниковал. — Тогда объясни мне, почему в зале пятьдесят игроков, но пятьдесят одно кресло? Объясни, почему с самого начала эта псина на сцене ни разу не голосовала, а вы все покорно решили, что она не в игре?
Немногие выжившие почти одновременно задрали головы к помосту, а затем обернулись к пустым креслам. Порой по-настоящему действенные объяснения не требуют многословия. Стоило им самим пересчитать стулья, прокрутить в голове слова «в зале» и «одна особь» и вспомнить, что делал судья все эти раунды, как ответ начал прорастать сам собой.
— Не может быть... — голос Су Мань дрожал, она вся сотрясалась от озноба. — Оно же судья.
— А кто установил, что судья не может быть Призраком? — Парировал я. — Разве в Правиле это написано? Оно лишь назвало себя судьей, но Правило ни словом не обмолвилось о том, что Призрак обязан быть игроком. Вы просто сами решили, что он среди нас, и в первом раунде поспешили испытать клинок на мне, во втором – на Чжэн Бяо, а в третьем бросились искать какого-то тайного кукловода, прячущегося за спинами. Ему даже врать не пришлось – достаточно было стоять на сцене и смотреть, как вы топите друг друга.
Судья на помосте впервые не нашелся с ответом мгновенно.
Он просто сверлил меня взглядом, и в его антрацитовых зрачках словно что-то медленно оседало на дно. Чем дольше он хранил неподвижность, тем сильнее становился страх внизу. Ведь это означало, что я не гадаю на кофейной гуще. По крайней мере, я нащупал то, что он не хотел выставлять на свет.
— Ты, блядь, кончай тут зубы заговаривать! — Чжоу Цимин всё еще пытался храбриться, но голос его сорвался. — Если ты давно его подозревал, почему молчал первые три раунда?
Я посмотрел на него и вдруг усмехнулся.
Хороший вопрос. После него все уцелевшие снова перевели взгляды на меня. Им тоже хотелось знать. Знать, когда именно у меня возникли сомнения. Знать, не использовал ли я Правило в первых трех раундах, чтобы зачистить их ряды. Знать, сколько тел на полу пали от рук Призрака, а сколько – из-за моего намеренного, расчетливого молчания.
— Потому что скажи я раньше – вы бы не поверили, — медленно начал я. — В первом раунде все ваши мысли были заняты тем, как бы меня прикончить. Во втором вы всё еще надеялись свалить на меня вину. Если бы я тогда указал на сцену и сказал, что Призрак – это он, вы бы просто решили, что я перевожу стрелки. Раз так, с какой стати мне было мешать тем, кто больше всех жаждал моей смерти, сжигать свои светильники?
После этих слов воздух в зале, казалось, остыл еще на несколько градусов.
Я не остановился и продолжил обнажать самую неприглядную правду:
— Поверил бы мне кто-нибудь в первом раунде? Линь Хао бы поверил? Чжэн Бяо? Или, может, ты, Чжоу Цимин? Вы бы только посмеялись, сказали бы, что я спятил от страха, и всё равно вкатили бы мне все свои голоса. В итоге умер бы я, а живые продолжили бы быть его игрушками. Теперь всё иначе. Теперь каждый из вас видел: неверный голос гасит лампу, стадное чувство ведет в могилу, а тот, кто орет громче всех, не обязательно прав. Вы только после того, как почти все сдохли, стали достойны того, чтобы услышать и понять Правило.
Даже Шэнь Тан подняла на меня взгляд. В её глазах читался не просто страх, а окончательное осознание того, насколько я могу быть беспощаден. Первые три раунда я, конечно, не голосовал наугад. Я ждал. Ждал, пока у всех закончатся ненависть и слепая надежда на авось. Ждал, пока погаснут их светильники. Ждал, пока они наконец соизволят вчитаться в Правило. Ждал момента, когда желание выжить станет сильнее ненависти ко мне – и только тогда подбросил верный ответ. Только теперь они станут слушать.
— Ты сумасшедший... — губы Чэнь Сяо побелели.
— Безумие это или нет – неважно, — отрезал я. — Важно лишь то, что если бы я не поступил так в первых трех раундах, сейчас на полу мог бы лежать я.
Против этого никто не мог возразить. Все помнили, как решились результаты первого выдвижения. Я не сам себя туда отправил – это они вытолкнули меня вперед. Старые счеты с банкета, глумление, желание принести в жертву самого слабого, едва проснувшись... Я ничего не забыл. Раз тогда они решили, что я лучше всех подхожу на роль первого покойника, то в своих погасших светильниках им некого винить, кроме самих себя.
В этот момент Шэнь Тан сделала шаг вперед.
Лицо её оставалось бледным, плечи дрожали, но шаг был твердым. Она мельком глянула на меня, а затем обернулась к остальным:
— Я голосую против судьи.
Слова прозвучали негромко, но они упали в стоячую воду страха тяжелым камнем.
Ведь она была той, кто меньше всего должен был принимать мою сторону. Это она позвала меня на тот банкет, и за все три раунда она ни разу по-настоящему не заступилась за меня. Раз теперь даже она первой отдала голос против помоста, у остальных колеблющихся не осталось причин поддерживать авторитет Чжоу Цимина. Вэй Линь тоже заговорил:
— Я тоже голосую против судьи.
Чэнь Сяо замер на пару секунд, но в конце концов поднял руку с часами. Его голос охрип:
— И я против него.
Тан Цинь следом, стиснув зубы, выдавила:
— Я тоже.
Когда появился третий, четвертый – последние сомневающиеся сломались. Не то чтобы они внезапно прониклись ко мне доверием. Просто по сравнению с позицией Чжоу Цимина, голос против этой псины на сцене казался им единственным путем, в конце которого виден свет. Когда Чжоу Цимин осознал это, его лицо потемнело так, будто из него выжали всю кровь, но он даже не смог внятно выругаться. Он понимал: если он в последний раз ошибется с выбором, то даже у него может не остаться шанса выйти из этого театра живым.
Я больше не давал объяснений. Я просто поднял руку, ожидая, когда загорится интерфейс голосования.
Сказанного было достаточно. Остальным оставалось решить лишь одно: слить последний голос на меня и сдохнуть вместе, или нанести сокрушительный удар по той твари, что всё это время наблюдала за представлением с высоты. Красные иероглифы на потолке вспыхнули ярче, и наконец появилось окно номинации. Циферблаты на руках у всех начали светиться, подсвечивая мертвенно-бледные лица.
Четвертое общее голосование началось.

Комментарии

Загрузка...