— Раздел семьи?
Дядя Чжоу на мгновение опешил, но тут же решительно кивнул:
— Раздел. Обязательно нужно разделиться.
Услышав это, старуха Шэнь едва не сорвала голос от крика:
— Ты не посмеешь! Если только попробуешь разделить семью, я на твоих глазах с собой покончу!
— Ну так иди и помирай, — Линь Ваньнян на этот раз не колебалась ни секунды. Глаза её покраснели от слез, но слова звучали твердо и сухо. — Если тебе так не терпится с жизнью расстаться, что же ты не сдохла, когда Суйсуй продавали?
Старуха Шэнь поперхнулась, не в силах вымолвить ни слова от возмущения.
— Ах ты, змея ядовитая!
Линь Ваньнян холодно усмехнулась:
— Какой бы «ядовитой» я ни была, я хотя бы родную дочь не продавала.
После этих слов односельчане, собравшиеся вокруг, согласно закивали. Старуха Шэнь почувствовала, как почва уходит из-под ног, и затряслась от ярости.
Дядя Чжоу не дал ей возможности и дальше скандалить. Он сразу распорядился, обращаясь к крепким мужикам:
— Сначала заберите купчую и серебро. Завтра утром идем в храм предков, позовем старейшин рода.
— С какой стати?! — взвизгнула старуха Шэнь.
— С той, что ты ребенка продала, — отрезал дядя Чжоу с ледяным лицом. — Такое дело просто так не замять.
Старуха Шэнь поняла, что сегодня она окончательно проиграла. Глаза её лихорадочно забегали, и она тут же перевела огонь на Суйсуй.
— Это всё из-за неё! Если бы она не орала и не буянила, ничего бы этого не случилось! Она — корень всех бед, девчонка-раздорщица!
Суйсуй, которую Шэнь Цинчуань держал на руках, прижавшись лицом к его плечу, заметно вздрогнула, услышав это.
Шэнь Цинчуань уже собирался вспыхнуть от гнева, но Суйсуй вдруг подняла голову. Глядя на него полными слез глазами, она тихо спросила:
— Батюшка, Суйсуй и правда такая обуза?
От этого вопроса у Шэнь Цинчуаня защемило сердце. Он поспешно покачал головой:
— Вовсе нет. Суйсуй у нас самая послушная.
— Но бабушка говорит, что Суйсуй — проклятое дитя.
— Чушь она порет, — Шэнь Цинчуань, подавляя ярость, впервые выругался при дочке. — Суйсуй — моя счастливая звезда, и кто бы что ни говорил, это не изменится.
Суйсуй слушала его, и хотя на её ресницах всё еще висели слезинки, уголки губ незаметно дрогнули в улыбке.
— Плавда-плавда?
— Правда-правда.
Малышка наконец успокоилась и пролепетала своим нежным голоском:
— Тогда Суйсуй будет приносить батюшке еще больше счастья.
У Линь Ваньнян защипало в носу от этих слов, она поспешила обнять дочку:
— Ты и есть наше самое большое счастье.
Старуха Шэнь, стоявшая поодаль, лишь закатила глаза, но подать голос больше не решилась.
Дядя Чжоу разогнал толпу, оставив только семью Шэнь и нескольких деревенских мужиков, чтобы помочь прибраться. Ночь была глубокой, суматоха у старого дома поутихла, но люди не расходились далеко. Всем не терпелось узнать, действительно ли Шэнь Цинчуань решится на раздел семьи.
Когда они вернулись в свою развалюху, Суйсуй уже клевала носом, но спать наотрез отказывалась. Она уселась на пороге, кулачками протирая глаза.
— Суйсуй, ты же совсем сонная, — с состраданием сказала Линь Ваньнян. — Иди скорее в дом.
Суйсуй покачала головой и мягко пробормотала:
— Матушка, Суйсуй хочет посмотреть, как батюшка будет делить семью.
Шэнь Цинчуань замер, а потом невольно усмехнулся:
— А ты, я смотрю, принимаешь это близко к сердцу.
Суйсуй серьезно кивнула:
— Когда поделимся, бабушка больше не сможет отнимать у Суйсуй мисочку.
У Линь Ваньнян снова защемило в груди. Она погладила дочку по щеке:
— Верно. Теперь никто ничего не отнимет.
В ветхом домишке не было даже приличной лампы. Шэнь Цинчуань зажег масляный светильник; неровное пламя задрожало, заливая комнату тусклым желтоватым светом. Суйсуй сидела у стола, болтая короткими ножками, и вдруг подняла голову:
— Батюшка, ты расстроился?
Шэнь Цинчуань вздрогнул и посмотрел на неё.
— Нет.
— Обманываешь, — серьезно уличила его Суйсуй. — У тебя брови вот так сморщились.
Линь Ваньнян не выдержала и улыбнулась:
— Надо же, ребенок уже научился по лицу всё понимать.
Шэнь Цинчуань присел перед дочкой, чтобы их глаза были на одном уровне, и мягко сказал:
— Я не расстроен. Я просто думаю о том, как мы будем жить дальше.
— А как жить? — Суйсуй склонила голову набок и пролепетала: — Будем кушать, будем спать, ходить в горы и искать сладости.
Шэнь Цинчуань замолчал. Линь Ваньнян тоже замерла.
Глядя на дочку, Шэнь Цинчуань вдруг почувствовал, как запутанный клубок тревожных мыслей в его голове начал распутываться от этих простых слов. И вправду. Как еще жить? Есть, спать, ходить в горы и искать путь к спасению.
Он только хотел что-то добавить, как Суйсуй снова потерла глаза. Её веки отяжелели, и она тихо пробормотала:
— Батюшка, под землей какой-то звук...
Шэнь Цинчуань напрягся:
— Какой звук?
Суйсуй навострила ушки, прислушиваясь в полусне, и вдруг её глаза снова заблестели.
— Тук-тук-тук.
— Что еще за «тук-тук»?
— Похоже... похоже, дедушка храпит.
Линь Ваньнян растерялась:
— Какой еще дедушка под землей?
Суйсуй уверенно кивнула:
— Есть там дедушка. Храпит так громко, сладко спит.
Шэнь Цинчуань не знал, смеяться ему или плакать:
— И что же ты еще слышишь?
Суйсуй ткнула маленьким пальчиком в пол:
— Прямо здесь, внизу.
Она указывала ровно на середину их ветхой хижины. Шэнь Цинчуань посмотрел под ноги, слегка нахмурившись. Этот дом был старым, половина стен обвалилась, пол — сплошная грязь. Откуда здесь взяться какому-то дедушке?
Но Суйсуй выглядела совершенно уверенной. Она пролепетала:
— Он говорит, что спрятал вещи и не хочет показывать их плохим людям.
Шэнь Цинчуань и Линь Ваньнян переглянулись.
— Может... попробуем копнуть? — нерешительно предложила Линь Ваньнян.
Шэнь Цинчуань поначалу не хотел затевать эту возню, но Суйсуй смотрела на него с такой надеждой, вцепившись ручонкой в край его одежды:
— Батюшка, ну копни, пожалуйста.
Он не мог устоять перед этим взглядом.
— Ладно, — вздохнул он. — Копну.
В доме была всего одна старая мотыга, которую они одолжили пару дней назад. Шэнь Цинчуань засучил рукава, Линь Ваньнян поднесла масляный светильник, а Суйсуй, привалившись к порогу, наблюдала, не смыкая глаз.
Шэнь Чанъань и Шэнь Сяомань тоже проснулись от шума. Мальчишки выбежали, кутаясь в дырявое одеяло.
— Отец, ты чего делаешь?
— Глухой ночью землю рыть... Неужто призраки почудились? — спросил Шэнь Сяомань, протирая глаза.
Шэнь Цинчуань недовольно буркнул:
— Вы как раз вовремя. А ну, помогайте.
Шэнь Чанъань, услышав, что есть дело, мигом взбодрился:
— Где копать?
Суйсуй ткнула пухлым пальчиком в землю:
— Тут, тут!
Вчетвером они принялись рыть там, где она указала. Сначала всё казалось забавой, но не успел Шэнь Цинчуань сделать и нескольких ударов мотыгой, как под ногами раздался глухой звук — «дон».
— Стой!
Он присел и начал разгребать землю руками. Под слоем грязи действительно оказалась деревянная доска.
— Там и правда что-то есть? — Линь Ваньнян застыла в изумлении.
У Шэнь Сяоманя глаза округлились:
— Да ладно?
Суйсуй радостно захлопала в ладоши:
— Дедушка не обманул!
Шэнь Цинчуань поддел доску, открывая небольшую ямку. В ней, аккуратно припрятанный, стоял глиняный горшок. Шэнь Чанъань подхватил его — горшок оказался на диво тяжелым.
— Отец, что это?
Шэнь Цинчуань стер грязь и открыл крышку. Он замер в оцепенении. Внутри был не песок и не камни — горшок доверху был набит медными монетами, а сверху лежал аккуратно сложенный лист бумаги.
Шэнь Сяомань мгновенно проснулся окончательно:
— Деньги!
Линь Ваньнян тоже ахнула:
— Так много?
Суйсуй привалилась к столу, её глаза сияли, как звезды:
— Я же говорила, дедушка там спит!
Шэнь Цинчуань взял бумагу, развернул её, и его брови медленно поползли вверх.
— Это купчая на землю...
— И что там? — спросила Линь Ваньнян.
Шэнь Цинчуань поднял голову, глядя в сторону задней горы:
— В купчей указан не этот дом. Здесь написано — тот пустынный склон на задней горе.
— Пустырь? — Шэнь Чанъань почесал затылок. — Так та земля же никому не нужна.
Шэнь Цинчуань промолчал, лишь перевернул лист. На обратной стороне виднелась строчка кривых иероглифов, написанных, судя по всему, очень давно:
«Оставляю тому, кому суждено».
Суйсуй, примостившись у стола, по слогам (словно кто-то шептал ей на ухо) осознала смысл и радостно захлопала в ладоши:
— Тот, кому суждено — это Суйсуй!
Шэнь Сяомань тут же рассмеялся:
— С чего ты взяла, что это ты?
— Потому что дедушка с Суйсуй разговаривал!
Шэнь Чанъань тоже не сдержал улыбки:
— Если об этом прознают в деревне, тебя прозовут маленькой святой.
Суйсуй тут же замахала ручками:
— Не святая! Суйсуй — горный детеныш!
Линь Ваньнян, растроганная, вытерла дочке уголок рта:
— Хорошо-хорошо, наш горный детеныш. А теперь — спать.
Но Суйсуй покачала головой и указала на горшок с монетами:
— Батюшка, на эти денежки можно купить сладости?
Шэнь Цинчуань не знал, смеяться ему или плакать:
— Сначала нам нужно выжить, а уж потом о сладостях думать.
Суйсуй, услышав это, серьезно кивнула:
— Тогда Суйсуй завтра пойдет в горы и найдет еще больше.
Глядя на неё, Шэнь Цинчуань вдруг подумал, что у этой малышки и впрямь может быть какой-то необычайный дар. Он спрятал купчую, уже начиная прикидывать планы. Тот пустынный склон... Если удастся закрепить его за собой, то даже если там ничего не вырастет, у них хотя бы будет место, где можно обосноваться.
Но не успел он обдумать это до конца, как снаружи раздался топот поспешных шагов.
— Цинчуань! Цинчуань, ты здесь?!
Голос дяди Чжоу донесся из-за ворот, он звучал крайне встревоженно. Шэнь Цинчуань тут же бросился открывать:
— Дядя Чжоу, что случилось?
Староста был весь в поту, дыхание сбилось. Он прямо в руки сунул Шэнь Цинчуаню листок бумаги.
— Беда пришла.
Шэнь Цинчуань опустил взгляд, и лицо его мгновенно побледнело. Это была красная бумага, на которой кривыми, корявыми буквами было выведено:
«Завтра в полдень верните Суйсуй, иначе — жизнь за жизнь».

Комментарии

Загрузка...