Чэнь Янь даже бровью не повел:
Чэнь Янь даже бровью не повел:
— Раз за десять с лишним лет он так и не смог сдать даже на туншэна, тем более пора уступить дорогу мне.
— Раз за десять с лишним лет он так и не смог сдать даже на туншэна, тем более пора уступить дорогу мне.
Лицо Цзоу перекосило от бешенства. Тыча в него трясущимся пальцем, она повернулась к Лю:
Лицо Цзоу перекосило от бешенства. Тыча в него трясущимся пальцем, она повернулась к Лю:
— И ты, свояченица, тоже так думаешь?!
— И ты, свояченица, тоже так думаешь?!
Лю стояла ни жива ни мертва, не зная, что ответить, как вдруг тёплая детская ладошка крепко сжала её указательный палец. Она опустила взгляд и услышала уверенный шепот сына:
Лю стояла ни жива ни мертва, не зная, что ответить, как вдруг тёплая детская ладошка крепко сжала её указательный палец. Она опустила взгляд и услышала уверенный шепот сына:
— Матушка, я сам выслужу для тебя чин и титул благородной госпожи. Нечего нам на двоюродного братца надеяться.
— Матушка, я сам выслужу для тебя чин и титул благородной госпожи. Нечего нам на двоюродного братца надеяться.
У Лю подступили слезы, а в груди сладко защемило.
У Лю подступили слезы, а в груди сладко защемило.
За два дня, что ребенок провел в этом доме, он впервые назвал её матерью! Материнская любовь, доселе сдерживаемая смущением, мгновенно хлынула через край.
За два дня, что ребенок провел в этом доме, он впервые назвал её матерью! Материнская любовь, доселе сдерживаемая смущением, мгновенно хлынула через край.
Это ведь её родная кровь, выношенная под сердцем девять месяцев! Ежели б он рос при ней, да с малых лет мозоли натирал, как прочая деревенская детвора, она бы, может, и смирилась со своей долей.
Это ведь её родная кровь, выношенная под сердцем девять месяцев! Ежели б он рос при ней, да с малых лет мозоли натирал, как прочая деревенская детвора, она бы, может, и смирилась со своей долей.
Но мальчонку-то выпестовали господа Чжоу! Белолицый, пухленький — настоящий барчук!
Но мальчонку-то выпестовали господа Чжоу! Белолицый, пухленький — настоящий барчук!
Чем её сын хуже других? Почему отпрыск первой ветви может учиться и готовиться в господа, а её дитя должно из барчуков превратиться в забитого мужика, гнущего спину от забора до захода солнца?
Чем её сын хуже других? Почему отпрыск первой ветви может учиться и готовиться в господа, а её дитя должно из барчуков превратиться в забитого мужика, гнущего спину от забора до захода солнца?
С самого дня свадьбы Лю пахала в семье Чэнь наравне с мужиками.
С самого дня свадьбы Лю пахала в семье Чэнь наравне с мужиками.
Любая тягота была ей по плечу — такова уж доля невестки.
Любая тягота была ей по плечу — такова уж доля невестки.
Но когда ту же чашу вознамерились поднести её сыну, в душе вспыхнула жгучая обида.
Но когда ту же чашу вознамерились поднести её сыну, в душе вспыхнула жгучая обида.
Лю крепче сжала пухлую ручонку и, стиснув зубы, прямо взглянула на разъяренную Цзоу:
Лю крепче сжала пухлую ручонку и, стиснув зубы, прямо взглянула на разъяренную Цзоу:
— Невестка, в заветах предков не сказано, будто учить дозволено только сыновей из первой ветви!
— Невестка, в заветах предков не сказано, будто учить дозволено только сыновей из первой ветви!
Грудь Цзоу вздымалась от ярости, а из глаз, казалось, вот-вот брызнет пламя.
Грудь Цзоу вздымалась от ярости, а из глаз, казалось, вот-вот брызнет пламя.
Прежде она считала жену третьего брата тихоней и овечкой, а нынче увидела, что та возомнила себя равной первой ветви!
Прежде она считала жену третьего брата тихоней и овечкой, а нынче увидела, что та возомнила себя равной первой ветви!
«Ха! Да у меня в руках все деньги и все зерно в доме! С чего мне бояться этой нищенки?»
«Ха! Да у меня в руках все деньги и все зерно в доме! С чего мне бояться этой нищенки?»
Осмыслив это, Цзоу мгновенно взяла себя в руки, хотя язык её оставался ядовитым:
Осмыслив это, Цзоу мгновенно взяла себя в руки, хотя язык её оставался ядовитым:
— Семья Чэнь тянет Цинвэя больше десяти лет, и плоды труда уже близки! С какой стати нам бросать его ради шестилетнего сопляка? Ребёнок глуп — так ты-то, свояченица, куда смотришь?
— Семья Чэнь тянет Цинвэя больше десяти лет, и плоды труда уже близки! С какой стати нам бросать его ради шестилетнего сопляка? Ребёнок глуп — так ты-то, свояченица, куда смотришь?
Этот насмешливый, уничтожающий взгляд заставил Лю сжаться, ведь в глубине души она понимала: старшая невестка права. Ей оставалось лишь плотно сжать губы и промолчать.
Этот насмешливый, уничтожающий взгляд заставил Лю сжаться, ведь в глубине души она понимала: старшая невестка права. Ей оставалось лишь плотно сжать губы и промолчать.
Чэнь Янь перевел взгляд с матери на Цзоу.
Чэнь Янь перевел взгляд с матери на Цзоу.
В этом доме первая ветвь сняла все сливки, а третьей досталась роль вечных батраков.
В этом доме первая ветвь сняла все сливки, а третьей досталась роль вечных батраков.
Они ни за что не позволят ему отбирать ресурсы у Чэнь Цинвэя.
Они ни за что не позволят ему отбирать ресурсы у Чэнь Цинвэя.
В шестилетнем тельце особых вариантов для маневра у него не было.
В шестилетнем тельце особых вариантов для маневра у него не было.
Взор мальчика снова опустился на мать.
Взор мальчика снова опустился на мать.
«Первым делом нужно склонить на свою сторону союзников».
«Первым делом нужно склонить на свою сторону союзников».
А проще всего начать с собственных родителей.
А проще всего начать с собственных родителей.
Качественно и сладко жить в этом мире можно только одним путем — через кэцзюй.
Качественно и сладко жить в этом мире можно только одним путем — через кэцзюй.
Как говорится, «беден сюцай, да богат цзюйжэнь». Достаточно выдержать экзамен на цзюйжэня, как Чжоу Жун, обзавестись собственными землями — и можно со чистой совестью погрузиться в долгожданную нирвану безделья!
Как говорится, «беден сюцай, да богат цзюйжэнь». Достаточно выдержать экзамен на цзюйжэня, как Чжоу Жун, обзавестись собственными землями — и можно со чистой совестью погрузиться в долгожданную нирвану безделья!
Чэнь Янь сжал кулачки, взгляд его налился стальной решимостью.
Чэнь Янь сжал кулачки, взгляд его налился стальной решимостью.
«Всё ради великого дела безделья! Погнали!»
«Всё ради великого дела безделья! Погнали!»
— Свояченица, ты бы лучше силы на поле берегла, — продолжала язвить Цзоу. — У соседей уборка к концу подбирается, а у нас и половины не сжато. Врежет ливень — в следующем году зубы на полку положим!
— Свояченица, ты бы лучше силы на поле берегла, — продолжала язвить Цзоу. — У соседей уборка к концу подбирается, а у нас и половины не сжато. Врежет ливень — в следующем году зубы на полку положим!
Цзоу скосила глаза на Чэнь Яня:
Цзоу скосила глаза на Чэнь Яня:
— А сынок твой драгоценный, я гляжу, уже к лени привык. Вбился себе в башку учёбу да экзамены, лишь бы спину в поле не гнуть!
— А сынок твой драгоценный, я гляжу, уже к лени привык. Вбился себе в башку учёбу да экзамены, лишь бы спину в поле не гнуть!
Не будь обстановка столь напряжённой, Чэнь Янь с удовольствием показал бы старшей тётке большой палец.
Не будь обстановка столь напряжённой, Чэнь Янь с удовольствием показал бы старшей тётке большой палец.
«О да, тётушка, зрите в самую суть!»
«О да, тётушка, зрите в самую суть!»
— Вы чего тут столпились?! — раздался вдруг дребезжащий старушечий голос. — Неужто думаете, будто вся работа по дому да в поле на мою старую шею ляжет?!
— Вы чего тут столпились?! — раздался вдруг дребезжащий старушечий голос. — Неужто думаете, будто вся работа по дому да в поле на мою старую шею ляжет?!
Чэнь Янь обернулся и увидал высохшую, как жердь, старуху, быстро шагавшую к ним через двор.
Чэнь Янь обернулся и увидал высохшую, как жердь, старуху, быстро шагавшую к ним через двор.
В руках у неё была корзина, а ноги двигались так здорово и быстро, что широкие штанины вились на ходу, точно паруса на ветру.
В руках у неё была корзина, а ноги двигались так здорово и быстро, что широкие штанины вились на ходу, точно паруса на ветру.
Это была бабушка Чэнь Яня — урождённая Лу, славившаяся на всю округу своим сварливым и боевым нравом.
Это была бабушка Чэнь Яня — урождённая Лу, славившаяся на всю округу своим сварливым и боевым нравом.
При виде свекрови Цзоу мгновенно проглотила готовые сорваться проклятия и с трудом выдавила подобострастную ухмылку:
При виде свекрови Цзоу мгновенно проглотила готовые сорваться проклятия и с трудом выдавила подобострастную ухмылку:
— Матушка, чай, утомились?
— Матушка, чай, утомились?
— Да уж где нам, огородникам, до вас, болтушек! Вы-то, часом, от чесания языками не перетрудились? — с порога срезала её бабка.
— Да уж где нам, огородникам, до вас, болтушек! Вы-то, часом, от чесания языками не перетрудились? — с порога срезала её бабка.
Старуха одарила Цзоу свирепым взглядом.
Старуха одарила Цзоу свирепым взглядом.
Цзоу позеленела от досады, буркнула нечто невнятное и прошмыгнула в свой кирпичный дом, с треском захлопнув дверь.
Цзоу позеленела от досады, буркнула нечто невнятное и прошмыгнула в свой кирпичный дом, с треском захлопнув дверь.
Чэнь Янь мгновенно сориентировался и сладко пролепетал:
Чэнь Янь мгновенно сориентировался и сладко пролепетал:
— Бабушка!
— Бабушка!
Суровое лицо бабки Лу немного смягчилось. Её шершавая ладонь метнулась к губам внука — и во рту у Чэнь Яня внезапно оказался очищенный варёный желток с белком.
Суровое лицо бабки Лу немного смягчилось. Её шершавая ладонь метнулась к губам внука — и во рту у Чэнь Яня внезапно оказался очищенный варёный желток с белком.
Чэнь Янь едва не расплакался от умиления.
Чэнь Янь едва не расплакался от умиления.
Два дня в доме Чэнь — и наконец-то первая настоящая сытная еда!
Два дня в доме Чэнь — и наконец-то первая настоящая сытная еда!
Бабушка Лу загородила его спиной от окон первой ветви и пригрозила шёпотом:
Бабушка Лу загородила его спиной от окон первой ветви и пригрозила шёпотом:
— Жуй живее! Да смотри, чтоб тётка не засекла!
— Жуй живее! Да смотри, чтоб тётка не засекла!
Чэнь Янь отвернулся, вынул из рта яйцо и осторожно откусил крошечный кусочек.
Чэнь Янь отвернулся, вынул из рта яйцо и осторожно откусил крошечный кусочек.
Слишком уж не хотелось проглотить такое сокровище в один миг.
Слишком уж не хотелось проглотить такое сокровище в один миг.
Лю попыталась выдавить улыбку и вымолвила: «Матушка...», но старая Лу со всего размаху ткнула её сухим пальцем в лоб так, что голова той откинулась назад, и в сердцах зашипела:
Лю попыталась выдавить улыбку и вымолвила: «Матушка...», но старая Лу со всего размаху ткнула её сухим пальцем в лоб так, что голова той откинулась назад, и в сердцах зашипела:
— У тебя что, языка нет?! Стоишь тут с ребёнком и позволяешь этой мегере поливать вас грязью!
— У тебя что, языка нет?! Стоишь тут с ребёнком и позволяешь этой мегере поливать вас грязью!
Лю обиженно поджала губы:
Лю обиженно поджала губы:
— Да ведь хозяйство-то у неё в руках...
— Да ведь хозяйство-то у неё в руках...
От таких слов старуха распалилась ещё пуще. Взвалив на себя роль предводителя, она потащила Лю и Чэнь Яня на кухню.
От таких слов старуха распалилась ещё пуще. Взвалив на себя роль предводителя, она потащила Лю и Чэнь Яня на кухню.
Кухня представляла собой глинобитную пристройку. В глубине возвышалась большая земляная печь с двумя котлами: дальний, огромный, разжигали по большим праздникам, а в ближнем, малом, ежедневно варили жидкую кашу.
Кухня представляла собой глинобитную пристройку. В глубине возвышалась большая земляная печь с двумя котлами: дальний, огромный, разжигали по большим праздникам, а в ближнем, малом, ежедневно варили жидкую кашу.
Бабушка Лу усаживалась разводить огонь, а Лю принялась мыть свежесорванную капусту-пекинку, крошить её и бросать в котел к гаоляновой каше.
Бабушка Лу усаживалась разводить огонь, а Лю принялась мыть свежесорванную капусту-пекинку, крошить её и бросать в котел к гаоляновой каше.
Чэнь Янь, вытянув болящие ноги, устроился на длинной скамье у обеденного стола и слушал, как мать пересказывает свекрови давешний разговор.
Чэнь Янь, вытянув болящие ноги, устроился на длинной скамье у обеденного стола и слушал, как мать пересказывает свекрови давешний разговор.
Выслушав невестку, старая Лу со стуком бросила печные щипцы на землю.
Выслушав невестку, старая Лу со стуком бросила печные щипцы на землю.
— В свое время твой муженёк учёбу бросил, так что и сыну твоему губу раскатывать незачем, — отрезала она.
— В свое время твой муженёк учёбу бросил, так что и сыну твоему губу раскатывать незачем, — отрезала она.
Однако на этих словах старуха осеклась, и её дряблые веки слегка приподнялись.
Однако на этих словах старуха осеклась, и её дряблые веки слегка приподнялись.
Пользуясь тем, что он в доме всего два дня и ему положено незнание семейных тайн, Чэнь Янь тут же поинтересовался, что стряслось. И бабка Лу неохотно поведала старую историю.
Пользуясь тем, что он в доме всего два дня и ему положено незнание семейных тайн, Чэнь Янь тут же поинтересовался, что стряслось. И бабка Лу неохотно поведала старую историю.
Оказывается, покойный дед Чэнь Яня был единственным сыном в семье и на дедовские сбережения грыз гранит науки целых двадцать лет.
Оказывается, покойный дед Чэнь Яня был единственным сыном в семье и на дедовские сбережения грыз гранит науки целых двадцать лет.
Но к тому времени, как все старшие родственники отошли в иной мир, старик Чэнь так и не сподобился получить хотя бы ничтожный учёный чин.
Но к тому времени, как все старшие родственники отошли в иной мир, старик Чэнь так и не сподобился получить хотя бы ничтожный учёный чин.
А когда появились жена и дети, суровая правда жизни окончательно растоптала его мечту об экзаменах. Пришлось деду умерить спесь и наняться простым счетоводом в уездном городке.
А когда появились жена и дети, суровая правда жизни окончательно растоптала его мечту об экзаменах. Пришлось деду умерить спесь и наняться простым счетоводом в уездном городке.
Имея стабильный доход и почти тридцать му земли, старик Чэнь отдал учиться всех троих сыновей, а когда серебра перестало хватать, принялся распродавать наделы один за другим.
Имея стабильный доход и почти тридцать му земли, старик Чэнь отдал учиться всех троих сыновей, а когда серебра перестало хватать, принялся распродавать наделы один за другим.
К его смерти от семейных угодий осталось всего шестнадцать му.
К его смерти от семейных угодий осталось всего шестнадцать му.
Старшему, Чэнь Дэфу, тогда исполнилось восемнадцать: он успел жениться, обзавестись первенцем и само собой унаследовал дедовское место счетовода, а власть в доме безраздельно перешла к старшей ветви.
Старшему, Чэнь Дэфу, тогда исполнилось восемнадцать: он успел жениться, обзавестись первенцем и само собой унаследовал дедовское место счетовода, а власть в доме безраздельно перешла к старшей ветви.
Мечтая выучить собственного сына, Чэнь Дэфу без зазрения совести выгнал двух младших братьев из школ обратно на пашню.
Мечтая выучить собственного сына, Чэнь Дэфу без зазрения совести выгнал двух младших братьев из школ обратно на пашню.
С тех пор старшая ветвь и стала самой почитаемой в семье.
С тех пор старшая ветвь и стала самой почитаемой в семье.
Чэнь Дэфу уезжал на заработки в уездный город, Чэнь Цинвэй корпел над книгами, а его мать Цзоу вышивала платочки — никто из них к земле и пальцем прикоснуться не мог. Вся тяжесть крестьянского труда легла на плечи второго брата, Чэнь Дэлу, и третьего, Чэнь Дэшоу.
Чэнь Дэфу уезжал на заработки в уездный город, Чэнь Цинвэй корпел над книгами, а его мать Цзоу вышивала платочки — никто из них к земле и пальцем прикоснуться не мог. Вся тяжесть крестьянского труда легла на плечи второго брата, Чэнь Дэлу, и третьего, Чэнь Дэшоу.
Второй брат, Чэнь Дэлу, терпеть несправедливость не стал: собрал суму и ушёл из дома куда глаза глядят.
Второй брат, Чэнь Дэлу, терпеть несправедливость не стал: собрал суму и ушёл из дома куда глаза глядят.
Десятилетний Чэнь Дэшоу остался в доме Чэнь за вола и гнул спину на старших вплоть до сегодняшнего дня.
Десятилетний Чэнь Дэшоу остался в доме Чэнь за вола и гнул спину на старших вплоть до сегодняшнего дня.
Чэнь Янь лишь молча возвёл очи к небу.
Чэнь Янь лишь молча возвёл очи к небу.
Собственного малолетнего брата согнал в могилу каторжным трудом... А этот Чэнь Дэфу куда свирепее, чем кажется.
Собственного малолетнего брата согнал в могилу каторжным трудом... А этот Чэнь Дэфу куда свирепее, чем кажется.
Надеяться, что такой человек даст ему учиться? Да скорее небо на землю упадёт.
Надеяться, что такой человек даст ему учиться? Да скорее небо на землю упадёт.
Хочешь вырваться из этого ада — придётся снести всю их лавочку к чертям.
Хочешь вырваться из этого ада — придётся снести всю их лавочку к чертям.

Комментарии

Загрузка...