Природа была безжалостна. Проливной дождь и не думал прекращаться из-за того, что крестьяне не успевали убрать пшеницу, но и люди, конечно, не могли остановиться.
Вода на току поднялась выше щиколотки. Стоило сделать шаг, как под ногами чувствовалось, как в обувь вместе с водой затекают пшеничные зерна.
Чжан Гоцюань схватил деревянную лопату и вместе с тещей принялся сгребать зерно в кучу, после чего они быстро накрыли его полиэтиленовой пленкой.
Каждый был занят своим делом. Чжан Гоцюань не понимал, злилась ли теща или просто переживала из-за намокшего зерна, но лицо у нее в любом случае было мрачнее тучи.
Они трудились до трех часов ночи, пока наконец не собрали в кучу всю рассыпанную пшеницу. Все были изнурены до предела, держались за поясницы и тяжело вздыхали.
Не думая об отдыхе, Чжан Гоцюань громко крикнул:
— Доставайте все мешки из-под удобрений! Нужно пересыпать собранную пшеницу в мешки!
Ян Юйлань недоуменно спросила:
— Зачем в мешки? Оно же там сопреет и прорастет!
Старуха Ян поддакнула:
— Вот именно. Завтра дождь кончится, снова рассыплем и просушим, делов-то.
— Дождь не прекратится, — Чжан Гоцюань посмотрел сквозь стену ливня на черное ночное небо. Этот дождь затянется минимум на три дня. Возможно, он не будет таким сильным, как сегодня, но будет моросить без конца. При таком хмуром небе не стоит и надеяться на яркое солнце, которое могло бы высушить пшеницу.
Ничего не поделаешь, такова доля крестьянина — целиком зависеть от милости неба.
Небесам все равно: они не прольют дождь во время засухи и не подарят ясные дни во время жатвы. Если бы все было так просто, небо не звали бы владыкой судеб.
Старуха Ян обессиленно плюхнулась прямо в лужу, шлепая руками по воде:
— Ой, погибель наша пришла! Если солнце не покажется, все зерно ведь прорастет! Господи боже, открой же глаза, посмотри на нас! Без куска хлеба останемся, горе-то какое!
Проработав до глубокой ночи, она и так была измотана до предела. Слова зятя о том, что дождь не прекратится, стали последней каплей, переполнившей чашу ее терпения. Старуха закинула голову и горько разрыдалась.
Плачь, плачь, небеса все равно на тебя и не взглянут.
Рыдай сколько влезет. Если бы слезами можно было высушить промокшую пшеницу, все бы сейчас завыли вместе с тобой.
Но Чжан Гоцюань понимал, что слезами горю не поможешь. Он не стремился стать главой этого дома или посягнуть на авторитет тестя, он просто хотел спокойно жить своей жизнью.
Однако, глядя на рыдающую в бессилии женщину, Чжан Гоцюань собрал остатки сил и скомандовал:
— Делайте, как я говорю. Ссыпьте зерно в мешки. В главной комнате растопим печь. Совсем мокрую пшеницу рассыплем там для просушки, а ту, что не успела сильно промокнуть, разложим в других комнатах, пусть проветривается. Ближайшие несколько дней нам вряд ли удастся нормально поспать. Придется работать день и ночь без остановки. Как только одна партия высохнет, ссыпаем ее в мешки и раскладываем следующую мокрую партию. Будем дежурить по очереди и отдыхать посменно.
Старуха Ян продолжала причитать, даже не слушая, что говорит ее второй зять. К счастью, старшая дочь, Ян Юйлань, услышав слова Чжан Гоцюаня, вновь обрела надежду.
— Мама, Гоцюань придумал, что делать! Хватит плакать!
Хотя это и был выход, Чжан Гоцюань не мог гарантировать, сколько зерна удастся спасти. На улице под дождем сушить негде, а свободного места в доме не так уж много. Но поскольку никто не знал, когда закончится ливень, это оставалось единственным спасением.
Сказано — сделано. Старшая сестра Ян Юйлань вместе с тещей вернулись в дом, чтобы составить все вещи повыше и освободить как можно больше места, а затем растопить печь.
Чжан Гоцюань лопатой насыпал зерно в мешки, а свояк Ван Юнгуй один за другим таскал их в дом.
К утру в доме громоздились десятки мешков разного размера. Места больше не осталось совсем.
Ничего не оставалось, кроме как оставить оставшуюся на улице пшеницу под дождем, благо ее успели накрыть пленкой.
Чжан Гоцюань выкопал глубокую канаву вокруг сложенной кучи зерна, чтобы дождевая вода не подмывала ее снизу.
Закончив работу, Чжан Гоцюань покачнулся и едва не рухнул в воду. Вчера он без передышки пробежал десятки ли, не сделав ни глотка воды, а затем сразу же, без минуты отдыха, принялся сгребать зерно, фасовать его по мешкам и копать канавы.
Он был истощен до предела. Пока работал, усталость не так сильно давала о себе знать, но стоило остановиться, как его промокшее насквозь тело затрясло от крупной дрожи.
Чжан Гоцюань вернулся в западный флигель, собираясь переодеться в сухое, и увидел, что Бай Гэ сидит, прислонившись к изголовью кровати, и отрешенно смотрит перед собой.
Заметив покрасневшие глаза жены, Чжан Гоцюань спросил:
— Ты так и не ложилась?
Бай Гэ лишь поджала губы, не проронив ни слова.
— Глупенькая, почему ты не спишь? — Чжан Гоцюань, догадавшись о ее мыслях, подошел к кровати. — Не переживай, я со всем разберусь. Ты вчера сильно замерзла, ложись скорее, поспи немного.
Бай Гэ ничего не ответила, лишь послушно кивнула.
Переодевшись, Чжан Гоцюань направился к выходу, но у самого порога у него резко закружилась голова. Он поспешно ухватился за дверной косяк, чтобы не упасть.
— Гоцюань, что с тобой? Ты слишком устал? Приляг, отдохни сначала! — Бай Гэ приподнялась на постели, на ее лице отразилась крайняя тревога.
Чжан Гоцюань сделал несколько глубоких вдохов, обернулся и успокаивающе улыбнулся:
— Все в порядке, просто нужно выпить воды. Все сейчас заняты работой, пойду помогу. А ты поспи.
Лежа в постели, Бай Гэ никак не могла уснуть. Она уже забыла о том, как вчера вечером отец швырнул ее под проливной дождь и в ярости пинал ногами из-за того, что Чжан Гоцюань долго не возвращался.
Сейчас ее сердце разрывалось от жалости к мужу. Ей так хотелось встать и бороться с этой бедой плечом к плечу с ним, но ее собственные ноги были бесполезны.
Накатившая тоска сдавила грудь, и она принялась бессильно колотить кулаками по своим бесчувственным ногам.
Всю свою жизнь она провела во тьме. От первоначального страха до привыкания и, наконец, до полного смирения — она давно слилась с этой темнотой.
Но потом в ее жизнь, подобно яркому солнцу, ворвался Чжан Гоцюань. Впервые она почувствовала, как прекрасна жизнь. Ей захотелось разорвать эти оковы тьмы и шагнуть навстречу свету, который теперь принадлежал и ей.
Ведь тот, кто однажды увидел солнце, больше никогда не сможет смириться с одиночеством во тьме.
Чжан Гоцюань с трудом перевел дух и, волоча ноги от усталости, вошел в главную комнату. Под ногами хлюпала мутная, слегка желтоватая вода, непрерывно сочившаяся из мешков.
В комнате, где растопили печь, было тепло, но на душе у каждого скребли кошки, а сердца словно сковал лед.
Старшая сестра Ян Юйлань тоже выбилась из сил. Она полулежала на куче одежды, ее взгляд блуждал — она явно засыпала на ходу, но отчаянно боролась со сном.
О свояке Ван Юнгуе и говорить нечего: пока тесть не разрешит ему отдохнуть, он не посмеет издать ни единого вздоха жалобы, даже если будет валиться с ног от усталости.
Теща, согнувшись в три погибели, вручную переворачивала подсохшее сверху зерно, чтобы оно пропекалось дальше.
И только тесть, усевшись прямо на мешок с пшеницей, непрерывно вздыхал и затягивался своей трубкой.
Заметив вошедшего Чжан Гоцюаня, он лишь мазнул по нему взглядом и, не проронив ни слова, продолжил шумно посасывать трубку.
Чжан Гоцюань тоже не собирался заговаривать с ним первым. Он подошел к печи, проверил огонь и негромко сказал старухе Ян:
— Мама, идите прилягте. Мы со свояком здесь посторожим.
Хоть он и сам едва держался на ногах, они со свояком были единственными крепкими мужчинами в доме, и заставлять женщин изнурять себя дальше не имело смысла.
Старуха Ян выпрямилась, потирая ноющую поясницу:
— Столько мокрого зерна... Сердце кровью обливается, какой уж тут сон!
Попричитав, она повернулась к старшей дочери:
— Юйлань, иди-ка ты в комнату, поспи немного. Нечего тут из последних сил держаться, будем отдыхать по очереди.
Ян Юйлань, которая уже почти провалилась в сон, так и подскочила. Она только и ждала, когда мать отпустит ее спать — сил терпеть больше не было.
— Хорошо, мам, я пойду прилягу. Как проснусь — сменю вас.
С этими словами Ян Юйлань, пошатываясь, поспешно вышла из главной комнаты.
Чжан Гоцюань со свояком принялись пересыпать высушенное зерно обратно в мешки. Едва свояк раскрыл очередной мешок, как со двора донесся голос Ян Юйлань:
— Ты еще кто такой? Чего в наш двор прибежал?
Буквально минуту назад, направляясь к себе, Ян Юйлань тихонько ворчала под нос:
«И все-таки хорошо быть калекой. Лежишь себе, ночами не спишь — не беда, работать не надо, да еще и мужа такого видного отхватила. Аж зло берет! И почему это не я парализована?»
Погруженная в эти завистливые мысли, она вдруг увидела, как в ворота, задыхаясь и паникуя, вбежал какой-то молодой парень.
— Чего молчишь-то? — прикрикнула она.
Ян Юйлань уставилась на незнакомца. Она безумно хотела спать, и то, что парень просто стоял, согнувшись пополам и тяжело дыша, начинало ее раздражать.
Парень, видимо, бежал изо всех сил и промок до нитки. Немного переведя дух, он наконец выдавил:
— Я... я ищу третьего брата.
Ян Юйлань, собиравшаяся уже уйти, удивленно нахмурилась:
— Третьего брата? Кто это еще? Ты, парень, дверью ошибся.
— Мой третий брат — Чжан Гоцюань. А меня зовут Чжан Гочжэн.
— Чжан Гоцюань? — Ян Юйлань вдруг вспомнила, что у ее зятя Гоцюаня есть два старших брата и один младший, которых она никогда не видела.
— Да, я его четвертый брат.
Не успела Ян Юйлань расспросить его дальше, как из дома выбежал Чжан Гоцюань, услышавший разговор во дворе.
Увидев гостя, он радостно воскликнул:
— Гочжэн! И правда ты! Как ты здесь оказался?
— Третий брат... — Стоило Чжан Гочжэну увидеть брата, как на его лице отразилась такая невыносимая обида, что он горько расплакался.

Комментарии

Загрузка...