Когда они втроем вернулись на утес Тысячи Птиц, новая гостья Зала Четырех Морей, девица Коу Сюэи, сразу направилась к бьющему меж камней ручью. Ей не терпелось смыть скопившуюся на лице дорожную пыль и грязь холодной, прозрачной водой.
Когда они втроем вернулись на утес Тысячи Птиц, новая гостья Зала Четырех Морей, девица Коу Сюэи, сразу направилась к бьющему меж камней ручью. Ей не терпелось смыть скопившуюся на лице дорожную пыль и грязь холодной, прозрачной водой.
Но стоило ей умыться, как молодой глава Зала Четырех Морей обомлел. Пыль и копоть, как оказалось, скрывали лицо невероятной, утонченной красоты. А ведь он спас ее мимоходом, сочтя обычной крестьянкой, попавшей в беду!
Но стоило ей умыться, как молодой глава Зала Четырех Морей обомлел. Пыль и копоть, как оказалось, скрывали лицо невероятной, утонченной красоты. А ведь он спас ее мимоходом, сочтя обычной крестьянкой, попавшей в беду!
Чжан Синъяню вообще везло на женщин. Все его знакомые — и Цзюйин, и Линъи, и крошка Цюнжун — были красавицами редкими, исключительными. Поначалу, по простоте душевной, юноша думал, что все девушки в мире примерно такие же. Лишь попав во Дворец Высшей Чистоты на горе Лофу и наглядевшись на здешних учениц, он осознал, как глубоко заблуждался. Даже признанные красавицы ордена, Ду Цзыхэн и Хуан Жань, и близко не стояли с его знакомыми. И дело было вовсе не в сравнении дурнушек с писаными красавицами, а в том, что его спутницы обладали той редкой грацией, пред которой меркли любые соперницы.
Чжан Синъяню вообще везло на женщин. Все его знакомые — и Цзюйин, и Линъи, и крошка Цюнжун — были красавицами редкими, исключительными. Поначалу, по простоте душевной, юноша думал, что все девушки в мире примерно такие же. Лишь попав во Дворец Высшей Чистоты на горе Лофу и наглядевшись на здешних учениц, он осознал, как глубоко заблуждался. Даже признанные красавицы ордена, Ду Цзыхэн и Хуан Жань, и близко не стояли с его знакомыми. И дело было вовсе не в сравнении дурнушек с писаными красавицами, а в том, что его спутницы обладали той редкой грацией, пред которой меркли любые соперницы.
Как говорится, повидавший море не прельстится лужей. Для Синъяня теперь любая признанная красавица казалась блеклой на фоне Цзюйин или Линъи. Что уж говорить о бедняжке, которую он подобрал у обочины дороги?
Как говорится, повидавший море не прельстится лужей. Для Синъяня теперь любая признанная красавица казалась блеклой на фоне Цзюйин или Линъи. Что уж говорить о бедняжке, которую он подобрал у обочины дороги?
С этой мыслью Синъянь и глядел, как Коу Сюэи умывается холодной родниковой водой. Стоило ей поднять лицо, как он снисходительно подумал:
С этой мыслью Синъянь и глядел, как Коу Сюэи умывается холодной родниковой водой. Стоило ей поднять лицо, как он снисходительно подумал:
«Хм, а она весьма недурна собой»
«Хм, а она весьма недурна собой»
Однако секунду спустя его взгляд словно примагнитило. Он замер, не в силах отвести глаз.
Однако секунду спустя его взгляд словно примагнитило. Он замер, не в силах отвести глаз.
«Ничего себе...»
«Ничего себе...»
Изумлению его не было предела. Чем дольше он всматривался, тем сильнее росло его удивление. Эта девушка, которую он спас по чистой случайности, своей благородной, одухотворенной красотой могла поспорить с самими Цзюйин и Линъи!
Изумлению его не было предела. Чем дольше он всматривался, тем сильнее росло его удивление. Эта девушка, которую он спас по чистой случайности, своей благородной, одухотворенной красотой могла поспорить с самими Цзюйин и Линъи!
На ней было простое, латаное платье, а волосы скрепляла обычная деревянная шпилька, но даже в таком скромном наряде, стоя у журчащего ручья, она казалась воплощением чистоты и изящества. Ее хрупкий облик удивительно гармонировал с хрустальным горным источником, и казалось, будто сама земля вокруг нее дышит покоем и прохладой.
На ней было простое, латаное платье, а волосы скрепляла обычная деревянная шпилька, но даже в таком скромном наряде, стоя у журчащего ручья, она казалась воплощением чистоты и изящества. Ее хрупкий облик удивительно гармонировал с хрустальным горным источником, и казалось, будто сама земля вокруг нее дышит покоем и прохладой.
В отличие от его прежних спутниц, Коу Сюэи выглядела чуть старше самого Синъяня, но в каждом ее движении сквозила удивительная, почти бесплотная хрупкость. На бледном, точно первый снег, лице застыла печать тихой грусти, отчего ее тонкий девичий силуэт казался беззащитным перед порывами горного ветра, гулявшего по утесу Тысячи Птиц. Коу Сюэи была под стать своему имени — кожа ее белизной и нежностью соперничала с чистейшим снегом.
В отличие от его прежних спутниц, Коу Сюэи выглядела чуть старше самого Синъяня, но в каждом ее движении сквозила удивительная, почти бесплотная хрупкость. На бледном, точно первый снег, лице застыла печать тихой грусти, отчего ее тонкий девичий силуэт казался беззащитным перед порывами горного ветра, гулявшего по утесу Тысячи Птиц. Коу Сюэи была под стать своему имени — кожа ее белизной и нежностью соперничала с чистейшим снегом.
Капли студеной воды омыли нежный бутон,
Капли студеной воды омыли нежный бутон,
Пыль дорожная смыта, шаг замедлен на миг.
Пыль дорожная смыта, шаг замедлен на миг.
Словно яблони цвет под снегами рожден —
Словно яблони цвет под снегами рожден —
Пополам в ней роса ледяная и скорбный лик.
Пополам в ней роса ледяная и скорбный лик.
Почувствовав на себе пристальный взгляд Синъяня, девушка не смутилась. На ее лице не проступило и тени замешательства — она держалась все так же спокойно и отрешенно. Вскоре юноша и сам понял, что глазеть на незнакомку неприлично, устыдился своего любопытства и поспешно отвел глаза.
Почувствовав на себе пристальный взгляд Синъяня, девушка не смутилась. На ее лице не проступило и тени замешательства — она держалась все так же спокойно и отрешенно. Вскоре юноша и сам понял, что глазеть на незнакомку неприлично, устыдился своего любопытства и поспешно отвел глаза.
Коу Сюэи выделили комнату в боковой пристройке — по соседству с крошкой Цюнжун, которая поселилась здесь около полумесяца назад.
Коу Сюэи выделили комнату в боковой пристройке — по соседству с крошкой Цюнжун, которая поселилась здесь около полумесяца назад.
На следующий день Синъянь, сменив даосское облачение на простые одежды, отправился на ярмарку в уезд Чуаньло, что раскинулся у подножия горы Лофу. На серебро, оставшееся от продажи талисманов, он решил прикупить для своих жительниц кое-какие необходимые вещи. Малышка Цюнжун любила подвязывать волосы лентами, поэтому для нее он выбрал красивую ленту нежного лимонного цвета. Подумав о новой гостье и прикинув в уме ее рост, Синъянь приобрел для нее простое платье из индигового полотна.
На следующий день Синъянь, сменив даосское облачение на простые одежды, отправился на ярмарку в уезд Чуаньло, что раскинулся у подножия горы Лофу. На серебро, оставшееся от продажи талисманов, он решил прикупить для своих жительниц кое-какие необходимые вещи. Малышка Цюнжун любила подвязывать волосы лентами, поэтому для нее он выбрал красивую ленту нежного лимонного цвета. Подумав о новой гостье и прикинув в уме ее рост, Синъянь приобрел для нее простое платье из индигового полотна.
Ткань была недорогой, но легкой и прочной — в самый раз для горного лета. На темно-синем фоне красовался набивной узор, напоминающий павлиний хвост, а по подолу вились тонкие стебли диких орхидей. Платье выглядело изящно, в духе южных мастеров царства Чу. Именно это и привлекло Синъяня: выросший на городских улицах, но начитанный и не обделенный вкусом юноша всегда старался находить вещи дешевые, но с изюминкой.
Ткань была недорогой, но легкой и прочной — в самый раз для горного лета. На темно-синем фоне красовался набивной узор, напоминающий павлиний хвост, а по подолу вились тонкие стебли диких орхидей. Платье выглядело изящно, в духе южных мастеров царства Чу. Именно это и привлекло Синъяня: выросший на городских улицах, но начитанный и не обделенный вкусом юноша всегда старался находить вещи дешевые, но с изюминкой.
Перед тем как отдать монеты, он, разумеется, всласть поторговался с лавочником. И пускай в ордене Высшей Чистоты он прилежно изучал даосские трактаты о недеянии и отрешении от мирской суеты, стоило ему оказаться на рынке, как старые привычки уличного зазывалы тут же брали верх.
Перед тем как отдать монеты, он, разумеется, всласть поторговался с лавочником. И пускай в ордене Высшей Чистоты он прилежно изучал даосские трактаты о недеянии и отрешении от мирской суеты, стоило ему оказаться на рынке, как старые привычки уличного зазывалы тут же брали верх.
Когда сделка завершилась, настырный торговец принялся наперебой предлагать румяна и пудру, уверяя, что этот товар превратит любую девицу в писаную красавицу. Однако, сколько бы лавочник ни распинался, Синъянь лишь качал головой. И вовсе не из жадности: он просто представил, как милое, чистое, словно белый нефрит личико маленькой Цюнжун будет смотреться под слоем густых пунцовых румян — и едва не прыснул со смеху!
Когда сделка завершилась, настырный торговец принялся наперебой предлагать румяна и пудру, уверяя, что этот товар превратит любую девицу в писаную красавицу. Однако, сколько бы лавочник ни распинался, Синъянь лишь качал головой. И вовсе не из жадности: он просто представил, как милое, чистое, словно белый нефрит личико маленькой Цюнжун будет смотреться под слоем густых пунцовых румян — и едва не прыснул со смеху!
Все красноречие торговца пропало втуне. Юноша решительно отказался от покупки. И верно говорят:
Все красноречие торговца пропало втуне. Юноша решительно отказался от покупки. И верно говорят:
Благородный нефрит чист и бел без прикрас,
Благородный нефрит чист и бел без прикрас,
А покроешь румянами — глазу не мил.
А покроешь румянами — глазу не мил.
Покончив с этими мелкими хлопотами, молодой глава Зала Четырех Морей направился в Зал Распространения Закона, чтобы повидаться со своим приятелем Чэнь Цзыпином.
Покончив с этими мелкими хлопотами, молодой глава Зала Четырех Морей направился в Зал Распространения Закона, чтобы повидаться со своим приятелем Чэнь Цзыпином.
Чэнь Цзыпин, хоть и перенял от своего наставника, даоса Цинмина, строгость и приверженность правилам, вовсе не был черствым сухарем. Когда Синъянь принял Цюнжун в Зал Четырех Морей, он, по сути, поставил приятеля перед свершившимся фактом. Чэнь Цзыпин всегда недолюбливал нечисть и духов, и Синъянь, рассказывая ему обо всем с напускной уверенностью, втайне дрожал от страха. Однако, выслушав его, молодой даос лишь долго молчал, а затем негромко произнес:
Чэнь Цзыпин, хоть и перенял от своего наставника, даоса Цинмина, строгость и приверженность правилам, вовсе не был черствым сухарем. Когда Синъянь принял Цюнжун в Зал Четырех Морей, он, по сути, поставил приятеля перед свершившимся фактом. Чэнь Цзыпин всегда недолюбливал нечисть и духов, и Синъянь, рассказывая ему обо всем с напускной уверенностью, втайне дрожал от страха. Однако, выслушав его, молодой даос лишь долго молчал, а затем негромко произнес:
— Коль так, брат Чжан, постарайся впредь не рисовать в своем Зале Четырех Морей талисманов для изгнания демонов...
— Коль так, брат Чжан, постарайся впредь не рисовать в своем Зале Четырех Морей талисманов для изгнания демонов...
После этих слов Синъянь окончательно признал в нем родную душу.
После этих слов Синъянь окончательно признал в нем родную душу.
На сей раз у Синъяня было к нему другое дело.
На сей раз у Синъяня было к нему другое дело.
Поболтав немного о пустяках, он как бы невзначай спросил:
Поболтав немного о пустяках, он как бы невзначай спросил:
— Брат Чэнь, доводилось ли тебе слышать о приеме под названием «Пожирание душ»? Скажи, это ведь какая-то тайная и грозная техника нашего праведного учения?
— Брат Чэнь, доводилось ли тебе слышать о приеме под названием «Пожирание душ»? Скажи, это ведь какая-то тайная и грозная техника нашего праведного учения?
Вчерашняя схватка с получеловеком-полузмеей едва не стоила Синъяню жизни. Прошли всего сутки, но он раз за разом прокручивал в голове подробности боя. Когда это чудовище внезапно впало в ярость, а затем истошно завопило о каком-то «Пожирании душ», его свирепая морда вмиг исказилась неописуемым ужасом. Эта жуткая картина до сих пор стояла у юноши перед глазами, а пронзительный крик твари будто бы все еще звенел в ушах.
Вчерашняя схватка с получеловеком-полузмеей едва не стоила Синъяню жизни. Прошли всего сутки, но он раз за разом прокручивал в голове подробности боя. Когда это чудовище внезапно впало в ярость, а затем истошно завопило о каком-то «Пожирании душ», его свирепая морда вмиг исказилась неописуемым ужасом. Эта жуткая картина до сих пор стояла у юноши перед глазами, а пронзительный крик твари будто бы все еще звенел в ушах.
«Раз уж змеиный оборотень так испугался, это «Пожирание душ» наверняка какая-то могущественная техника нашего ордена. А может, это просто другое название для моего «Превращения в Пустоту» путем «Закалки Духа»?»
«Раз уж змеиный оборотень так испугался, это «Пожирание душ» наверняка какая-то могущественная техника нашего ордена. А может, это просто другое название для моего «Превращения в Пустоту» путем «Закалки Духа»?»
К такому выводу пришел Синъянь после долгих раздумий и теперь надеялся получить подтверждение своим догадкам.
К такому выводу пришел Синъянь после долгих раздумий и теперь надеялся получить подтверждение своим догадкам.
Однако стоило ему задать свой вопрос, как спокойное лицо Чэнь Цзыпина мгновенно побледнело.
Однако стоило ему задать свой вопрос, как спокойное лицо Чэнь Цзыпина мгновенно побледнело.
— Ты сказал... «Пожирание душ»?! — потрясенно переспросил он.
— Ты сказал... «Пожирание душ»?! — потрясенно переспросил он.
— Ну да, — кивнул юноша. — А что не так?
— Ну да, — кивнул юноша. — А что не так?
— Откуда ты услышал эти слова?
— Откуда ты услышал эти слова?
— Да так, вчера случайно краем уха уловил, — уклончиво ответил Синъянь.
— Да так, вчера случайно краем уха уловил, — уклончиво ответил Синъянь.
Ему хватило сообразительности понять, что дело нечисто. Видя, в какое смятение пришел его собеседник, он решил прикинуться простаком и для начала выведать все подробности.
Ему хватило сообразительности понять, что дело нечисто. Видя, в какое смятение пришел его собеседник, он решил прикинуться простаком и для начала выведать все подробности.
— Так что же это такое? Название какое-то жуткое. Неужели это не наше даосское заклинание?
— Так что же это такое? Название какое-то жуткое. Неужели это не наше даосское заклинание?
— Какое там даосское! — с нескрываемым гневом воскликнул Чэнь Цзыпин. — Это «Пожирание душ» — самое гнусное, самое порочное колдовство, какое только знают еретики и чернокнижники!
— Какое там даосское! — с нескрываемым гневом воскликнул Чэнь Цзыпин. — Это «Пожирание душ» — самое гнусное, самое порочное колдовство, какое только знают еретики и чернокнижники!
— Вот как?
— Вот как?
— Ты и представить себе не можешь, брат Чжан, насколько оно ужасно. Служители тьмы почитают его едва ли не за величайшее таинство. Тот, кто овладеет им, способен высасывать чужую кровь и жизненные соки, многократно умножая собственные силы. Но даже это — лишь малая часть беды. Обычное чернокнижие тоже истощает тело, но если жертве удается вырваться, она хотя бы остается в живых и со временем может восстановить растраченное здоровье. «Пожирание же душ» смертоносно и беспощадно. Если применить его против даоса, оно не просто выпьет его кровь — оно подчистую, до последней капли поглотит его истинную духовную силу и первородную душу! И заклятие это не утихнет, пока жертва не испустит дух!
— Ты и представить себе не можешь, брат Чжан, насколько оно ужасно. Служители тьмы почитают его едва ли не за величайшее таинство. Тот, кто овладеет им, способен высасывать чужую кровь и жизненные соки, многократно умножая собственные силы. Но даже это — лишь малая часть беды. Обычное чернокнижие тоже истощает тело, но если жертве удается вырваться, она хотя бы остается в живых и со временем может восстановить растраченное здоровье. «Пожирание же душ» смертоносно и беспощадно. Если применить его против даоса, оно не просто выпьет его кровь — оно подчистую, до последней капли поглотит его истинную духовную силу и первородную душу! И заклятие это не утихнет, пока жертва не испустит дух!
— Какая мерзость... — прошептал пораженный до глубины души юноша.
— Какая мерзость... — прошептал пораженный до глубины души юноша.
— Вот именно! Пожиратель душ одним махом забирает себе чужие годы упорных трудов. На столь подлый и легкий путь способны лишь истинные приспешники зла!
— Вот именно! Пожиратель душ одним махом забирает себе чужие годы упорных трудов. На столь подлый и легкий путь способны лишь истинные приспешники зла!
Обычно немногословный и сдержанный, Чэнь Цзыпин под влиянием этих мыслей совершенно преобразился. Он говорил без умолку, захлебываясь от праведного гнева, и лицо его горело благородным негодованием.
Обычно немногословный и сдержанный, Чэнь Цзыпин под влиянием этих мыслей совершенно преобразился. Он говорил без умолку, захлебываясь от праведного гнева, и лицо его горело благородным негодованием.
— Но если это колдовство настолько грозное, оно должно быть главной угрозой для всех праведных школ?
— Но если это колдовство настолько грозное, оно должно быть главной угрозой для всех праведных школ?
— Безусловно! К счастью, Небеса милостивы к идущим по пути истинному. Говорят, овладеть «Пожиранием душ» невероятно сложно, поэтому оно так и осталось мрачной легендой. Почти никто из ныне живущих не видел его в действии.
— Безусловно! К счастью, Небеса милостивы к идущим по пути истинному. Говорят, овладеть «Пожиранием душ» невероятно сложно, поэтому оно так и осталось мрачной легендой. Почти никто из ныне живущих не видел его в действии.
— Да уж, слава предкам! — Синъянь облегченно перевел дух, поддавшись настрою приятеля.
— Да уж, слава предкам! — Синъянь облегченно перевел дух, поддавшись настрою приятеля.
Однако стоило ему немного успокоиться, как в голову пришла тревожная мысль:
Однако стоило ему немного успокоиться, как в голову пришла тревожная мысль:
«Никто не видел его в действии... Какое сомнительное утешение. Если кто-то его и видел, то наверняка уже давно мертв»
«Никто не видел его в действии... Какое сомнительное утешение. Если кто-то его и видел, то наверняка уже давно мертв»
Пока он размышлял, Чэнь Цзыпин продолжал увлеченно рассказывать:
Пока он размышлял, Чэнь Цзыпин продолжал увлеченно рассказывать:
— Поговаривают, в момент сотворения этого заклятия поднимается леденящий кости ветер и клубится зловещий черный туман, внушая неописуемый ужас...
— Поговаривают, в момент сотворения этого заклятия поднимается леденящий кости ветер и клубится зловещий черный туман, внушая неописуемый ужас...
Однако Синъянь его уже не слушал.
Однако Синъянь его уже не слушал.
Он продолжал послушно кивать и невпопад поддакивать, но в его душе в этот миг бушевал настоящий шторм.
Он продолжал послушно кивать и невпопад поддакивать, но в его душе в этот миг бушевал настоящий шторм.

Комментарии

Загрузка...