В тот полдень Чжан Синъянь и Цюнжун заметили путника. Он шел к утесу Тысячи Птиц издалека, медленно поднимаясь по тенистой тропе, что вилась у подножия кручи.
В тот полдень Чжан Синъянь и Цюнжун заметили путника. Он шел к утесу Тысячи Птиц издалека, медленно поднимаясь по тенистой тропе, что вилась у подножия кручи.
— Странно, — пробормотал Синъянь. — Кого это принесло в Зал Четырех Морей в такое пекло? Неужто Чэнь Цзыпин? Нет, по походке не похож.
— Странно, — пробормотал Синъянь. — Кого это принесло в Зал Четырех Морей в такое пекло? Неужто Чэнь Цзыпин? Нет, по походке не похож.
Из-за расстояния разглядеть лицо прибывшего было трудно. Но стоило тому подойти чуть ближе, как Синъянь удивленно прищурился. Гостем оказался не кто иной, как близкий друг давешней Ду Цзыхэн — старший ученик даоса Цинмина из Зала Распространения Закона, статный Хуа Пяочэнь.
Из-за расстояния разглядеть лицо прибывшего было трудно. Но стоило тому подойти чуть ближе, как Синъянь удивленно прищурился. Гостем оказался не кто иной, как близкий друг давешней Ду Цзыхэн — старший ученик даоса Цинмина из Зала Распространения Закона, статный Хуа Пяочэнь.
«И что ему здесь понадобилось?»
«И что ему здесь понадобилось?»
Синъянь невольно насторожился. Тихонько коснувшись плеча Цюнжун, он негромко предостерег ее.
Синъянь невольно насторожился. Тихонько коснувшись плеча Цюнжун, он негромко предостерег ее.
Впрочем, стоило Хуа Пяочэню подняться на каменную поляну и объяснить цель своего визита, как все опасения рассеялись без следа. Юноша понял, что тревожился совершенно напрасно.
Впрочем, стоило Хуа Пяочэню подняться на каменную поляну и объяснить цель своего визита, как все опасения рассеялись без следа. Юноша понял, что тревожился совершенно напрасно.
Оказалось, старший ученик пришел не с пустыми руками: в его дорожной корзине позвякивали кувшины с вином и пахло сытными яствами. А явился он ради того, чтобы принести Синъяню глубочайшие извинения за неподобающее поведение своей младшей сестры Ду Цзыхэн.
Оказалось, старший ученик пришел не с пустыми руками: в его дорожной корзине позвякивали кувшины с вином и пахло сытными яствами. А явился он ради того, чтобы принести Синъяню глубочайшие извинения за неподобающее поведение своей младшей сестры Ду Цзыхэн.
Расположившись в беседке Приюта Облаков, Хуа Пяочэнь — как и всегда, безупречно опрятный, в своей неизменной белоснежной одежде — принялся расставлять на каменном столе нехитрую закуску: блюдца с арахисом и сушеными бобами.
Расположившись в беседке Приюта Облаков, Хуа Пяочэнь — как и всегда, безупречно опрятный, в своей неизменной белоснежной одежде — принялся расставлять на каменном столе нехитрую закуску: блюдца с арахисом и сушеными бобами.
— Глава Чжан, возможно, вы не знаете, — дружелюбно улыбаясь, заговорил гость, — но вернувшись в тот день в обитель, младшая сестра Цзыхэн долго размышляла над моими наставлениями и горько раскаялась. Да только девичья гордость — штука упрямая. Прекрасно понимая, что поступила дурно, она никак не могла пересилить себя и прийти с повинной. Все эти дни она места себе не находила от стыда и в конце концов умолила меня навестить вас и передать ее искренние извинения.
— Глава Чжан, возможно, вы не знаете, — дружелюбно улыбаясь, заговорил гость, — но вернувшись в тот день в обитель, младшая сестра Цзыхэн долго размышляла над моими наставлениями и горько раскаялась. Да только девичья гордость — штука упрямая. Прекрасно понимая, что поступила дурно, она никак не могла пересилить себя и прийти с повинной. Все эти дни она места себе не находила от стыда и в конце концов умолила меня навестить вас и передать ее искренние извинения.
— Ха-ха, к чему такие церемонии! — весело рассмеялся Синъянь, отмахиваясь. — Я об том случае уже и думать забыл.
— Ха-ха, к чему такие церемонии! — весело рассмеялся Синъянь, отмахиваясь. — Я об том случае уже и думать забыл.
Синъянь с малых лет вращался среди простого люда в шумных городских кварталах, где успел повидать всякого. Годы, проведенные в суете мирской пыли, научили его безошибочно читать людей и тонко понимать законы приличия. Как говорится, умному достаточно намека. Вслушиваясь в искренний, лишенный фальши голос Хуа Пяочэня, Синъянь сразу понял: даос пришел не ради пустой формальности, а по зову сердца, желая выгородить свою возлюбленную.
Синъянь с малых лет вращался среди простого люда в шумных городских кварталах, где успел повидать всякого. Годы, проведенные в суете мирской пыли, научили его безошибочно читать людей и тонко понимать законы приличия. Как говорится, умному достаточно намека. Вслушиваясь в искренний, лишенный фальши голос Хуа Пяочэня, Синъянь сразу понял: даос пришел не ради пустой формальности, а по зову сердца, желая выгородить свою возлюбленную.
Признаться, после того как Синъяню пришлось проучить строптивую Ду Цзыхэн, мысль о ее старшем товарище не давала юноше покоя. Сам-то он трудностей не боялся, но теперь на утесе Тысячи Птиц под его крылом жила малютка Цюнжун, чье происхождение окутывала тайна. Ради ее же безопасности наживать влиятельных врагов в ордене было крайне неразумно.
Признаться, после того как Синъяню пришлось проучить строптивую Ду Цзыхэн, мысль о ее старшем товарище не давала юноше покоя. Сам-то он трудностей не боялся, но теперь на утесе Тысячи Птиц под его крылом жила малютка Цюнжун, чье происхождение окутывала тайна. Ради ее же безопасности наживать влиятельных врагов в ордене было крайне неразумно.
Но теперь, видя, что грозный соперник оказался человеком благородным и рассудительным, Синъянь искренне обрадовался. Он принялся помогать гостю расставлять приборы и весело крикнул вертевшейся рядом названой сестренке:
Но теперь, видя, что грозный соперник оказался человеком благородным и рассудительным, Синъянь искренне обрадовался. Он принялся помогать гостю расставлять приборы и весело крикнул вертевшейся рядом названой сестренке:
— Цюнжун, принеси-ка нам пару глиняных пиал! Сегодня мы с братом Хуа выпьем как следует!
— Цюнжун, принеси-ка нам пару глиняных пиал! Сегодня мы с братом Хуа выпьем как следует!
— Сию минуту! — звонко отозвалась девочка и, весело семеня ножками, убежала в каменный дом, откуда вскоре вернулась с двумя пиалами.
— Сию минуту! — звонко отозвалась девочка и, весело семеня ножками, убежала в каменный дом, откуда вскоре вернулась с двумя пиалами.
Устроившись в прохладной тени беседки, молодые люди принялись за вино. Перед ними расстилалась неоглядная ширь — поросшие густой зеленью ущелья и изумрудные склоны гор, а издалека, с безымянной вершины напротив, доносился мерный гул бурлящего водопада. Малышка Цюнжун, примостившись на краешке скамьи подле Синъяня, послушно грызла сладкие бобы из своего блюдца, переводя любопытный взгляд с одного даоса на другого.
Устроившись в прохладной тени беседки, молодые люди принялись за вино. Перед ними расстилалась неоглядная ширь — поросшие густой зеленью ущелья и изумрудные склоны гор, а издалека, с безымянной вершины напротив, доносился мерный гул бурлящего водопада. Малышка Цюнжун, примостившись на краешке скамьи подле Синъяня, послушно грызла сладкие бобы из своего блюдца, переводя любопытный взгляд с одного даоса на другого.
Принесенное гостем вино оказалось обычным рисовым, какое подают в любой городской таверне. Не слишком хмельное, мягкое и прохладное, оно прекрасно освежало в знойный день. Что может быть лучше, чем неторопливо потягивать хмельной напиток, подставив лицо ласковому горному ветру?
Принесенное гостем вино оказалось обычным рисовым, какое подают в любой городской таверне. Не слишком хмельное, мягкое и прохладное, оно прекрасно освежало в знойный день. Что может быть лучше, чем неторопливо потягивать хмельной напиток, подставив лицо ласковому горному ветру?
Осушив несколько пиал, Хуа Пяочэнь отставил чашу и с любопытством спросил:
Осушив несколько пиал, Хуа Пяочэнь отставил чашу и с любопытством спросил:
— Брат Чжан, до меня дошли слухи, будто бы вы обучались магическим искусствам у почтенного дяди Цинхэ?
— Брат Чжан, до меня дошли слухи, будто бы вы обучались магическим искусствам у почтенного дяди Цинхэ?
— Было дело, — простодушно кивнул юноша.
— Было дело, — простодушно кивнул юноша.
— Так я и думал! — воскликнул Хуа Пяочэнь, словно найдя подтверждение собственным догадкам, и сделал глубокий глоток.
— Так я и думал! — воскликнул Хуа Пяочэнь, словно найдя подтверждение собственным догадкам, и сделал глубокий глоток.
— Полноте, брат Хуа, к чему вы клоните? — растерялся Синъянь.
— Полноте, брат Хуа, к чему вы клоните? — растерялся Синъянь.
— Да к тому, что если вашим наставником был сам мастер Цинхэ, то поражение младшей сестры Цзыхэн видится делом совершенно естественным. Проиграть преемнику такого человека ничуть не позорно!
— Да к тому, что если вашим наставником был сам мастер Цинхэ, то поражение младшей сестры Цзыхэн видится делом совершенно естественным. Проиграть преемнику такого человека ничуть не позорно!
Эти слова заставили Синъяня насторожиться. В памяти мгновенно всплыл недавний разговор с даосом Линтин-цзы. Поставив пиалу на стол, юноша посерьезнел и спросил:
Эти слова заставили Синъяня насторожиться. В памяти мгновенно всплыл недавний разговор с даосом Линтин-цзы. Поставив пиалу на стол, юноша посерьезнел и спросил:
— Скажите начистоту... неужели старый даос Цинхэ и впрямь обладал столь великим могуществом?
— Скажите начистоту... неужели старый даос Цинхэ и впрямь обладал столь великим могуществом?
— Еще бы! — с жаром воскликнул Хуа Пяочэнь. — Брат Чжан, вам нет нужды скромничать за своего учителя. Или... старейшина Цинхэ ничего вам не рассказывал? Впрочем, неудивительно, ведь после той беды...
— Еще бы! — с жаром воскликнул Хуа Пяочэнь. — Брат Чжан, вам нет нужды скромничать за своего учителя. Или... старейшина Цинхэ ничего вам не рассказывал? Впрочем, неудивительно, ведь после той беды...
Заметно захмелевший старший ученик откинулся назад, его глаза лихорадочно блестели от благоговения:
Заметно захмелевший старший ученик откинулся назад, его глаза лихорадочно блестели от благоговения:
— Дядя Цинхэ был старшим и любимым учеником покойного патриарха Линсюя! В молодые годы он отличался буйным, ничем не обузданным нравом, за что его прозвали «Безумцем Высшей Чистоты». При этом талантом боги его не обделили: он обладал поистине великим даром к постижению Дао. Трижды подряд на великих собраниях Цзяюань он одерживал чистую победу над всеми соперниками. Дошло до того, что на четвертом съезде старейшины трех великих учений единодушно постановили: отныне те, кто трижды превзошел сверстников в магическом искусстве, освобождаются от участия в состязаниях... Эх! Разве можно назвать его силу просто «высокой»? Тут нужно совсем другое слово!
— Дядя Цинхэ был старшим и любимым учеником покойного патриарха Линсюя! В молодые годы он отличался буйным, ничем не обузданным нравом, за что его прозвали «Безумцем Высшей Чистоты». При этом талантом боги его не обделили: он обладал поистине великим даром к постижению Дао. Трижды подряд на великих собраниях Цзяюань он одерживал чистую победу над всеми соперниками. Дошло до того, что на четвертом съезде старейшины трех великих учений единодушно постановили: отныне те, кто трижды превзошел сверстников в магическом искусстве, освобождаются от участия в состязаниях... Эх! Разве можно назвать его силу просто «высокой»? Тут нужно совсем другое слово!
В голосе Хуа Пяочэня сквозило горькое сожаление о том, что ему не довелось застать те славные времена и сойтись со столь выдающимся мужем. Даос славился широтой души, но стоило заговорить о кумире его юности, как он терял всякую сдержанность. Хмелея все сильнее, он без умолку пересказывал одну историю за другой — все те слухи и легенды о мастере Цинхэ, которые по крупицам собирал долгие годы.
В голосе Хуа Пяочэня сквозило горькое сожаление о том, что ему не довелось застать те славные времена и сойтись со столь выдающимся мужем. Даос славился широтой души, но стоило заговорить о кумире его юности, как он терял всякую сдержанность. Хмелея все сильнее, он без умолку пересказывал одну историю за другой — все те слухи и легенды о мастере Цинхэ, которые по крупицам собирал долгие годы.
У Синъяня, вынужденного все это слушать, в голове завертелась безумная карусель из двух совершенно несовместимых образов. С одной стороны перед ним представал старый пройдоха Цинхэ из Жаочжоуского представительства — вечно ухмыляющийся, неряшливый старик, каким юноша знал его много лет. С другой же — величественный, окутанный тайной небожитель в белоснежных одеяниях, что под бледным светом полной луны стоит на вершине мира, а взмахи его меча рождают бури...
У Синъяня, вынужденного все это слушать, в голове завертелась безумная карусель из двух совершенно несовместимых образов. С одной стороны перед ним представал старый пройдоха Цинхэ из Жаочжоуского представительства — вечно ухмыляющийся, неряшливый старик, каким юноша знал его много лет. С другой же — величественный, окутанный тайной небожитель в белоснежных одеяниях, что под бледным светом полной луны стоит на вершине мира, а взмахи его меча рождают бури...
От этих бурных излияний у бедного слушателя голова пошла кругом — Синъянь уже начал сомневаться, а не пьян ли он сам без вина! Из путаных речей гостя он уяснил еще одну деталь: в былые времена у старого даоса имелось прозвище Пьяница Тяньи, намекающее на его безудержную страсть к хмельному. Уж в это-то юноша поверил сразу и безоговорочно. Очевидно, и сам Хуа Пяочэнь прихватил с собой кувшин, рассудив, что ученик великого выпивохи непременно унаследовал вкусы своего наставника.
От этих бурных излияний у бедного слушателя голова пошла кругом — Синъянь уже начал сомневаться, а не пьян ли он сам без вина! Из путаных речей гостя он уяснил еще одну деталь: в былые времена у старого даоса имелось прозвище Пьяница Тяньи, намекающее на его безудержную страсть к хмельному. Уж в это-то юноша поверил сразу и безоговорочно. Очевидно, и сам Хуа Пяочэнь прихватил с собой кувшин, рассудив, что ученик великого выпивохи непременно унаследовал вкусы своего наставника.
Конечно, по сравнению с простодушным Чэнь Цзыпином, Хуа Пяочэнь знал о минувших днях куда больше. Однако, прислушавшись внимательнее, Синъянь понял, что и этот просвещенный даос знаком лишь с обрывочными слухами, половина из которых походила на досужие вымыслы. Выждав удобный момент, когда гость перевел дух, юноша поспешил задать вопрос, который давно не давал ему покоя:
Конечно, по сравнению с простодушным Чэнь Цзыпином, Хуа Пяочэнь знал о минувших днях куда больше. Однако, прислушавшись внимательнее, Синъянь понял, что и этот просвещенный даос знаком лишь с обрывочными слухами, половина из которых походила на досужие вымыслы. Выждав удобный момент, когда гость перевел дух, юноша поспешил задать вопрос, который давно не давал ему покоя:
— Послушайте, брат Хуа, вы упомянули, что старейшина Цинхэ был первым учеником самого патриарха Линсюя. Но почему же тогда его сослали в глушь, в это крошечное представительство в Жаочжоу?
— Послушайте, брат Хуа, вы упомянули, что старейшина Цинхэ был первым учеником самого патриарха Линсюя. Но почему же тогда его сослали в глушь, в это крошечное представительство в Жаочжоу?
«Уж я-то ни на грош не верю россказням старого пройдохи про великое "испытание мирской суетой"!» — усмехнулся про себя Синъянь.
«Уж я-то ни на грош не верю россказням старого пройдохи про великое "испытание мирской суетой"!» — усмехнулся про себя Синъянь.
— Ну... — Хуа Пяочэнь осекся на полуслове, озадаченный столь прямым вопросом. Он потер лоб, силясь воскресить в памяти давние разговоры, и наконец негромко произнес: — Старшие неохотно говорят об этом. Но я припоминаю, как мой учитель, даос Цинмин, однажды обмолвился... Дяде Цинхэ доверили великую честь — охранять библиотеку писаний Тяньи. Однако в один несчастный день он ухитрился потерять бесценную реликвию нашего ордена! Как ни любил патриарх Линсюй своего первенца, гнев его был страшен. Несмотря на уговоры и заступничество старейшин, патриарх вынес суровый приговор: он запечатал духовные силы провинившегося и с позором изгнал его с горы Лофу.
— Ну... — Хуа Пяочэнь осекся на полуслове, озадаченный столь прямым вопросом. Он потер лоб, силясь воскресить в памяти давние разговоры, и наконец негромко произнес: — Старшие неохотно говорят об этом. Но я припоминаю, как мой учитель, даос Цинмин, однажды обмолвился... Дяде Цинхэ доверили великую честь — охранять библиотеку писаний Тяньи. Однако в один несчастный день он ухитрился потерять бесценную реликвию нашего ордена! Как ни любил патриарх Линсюй своего первенца, гнев его был страшен. Несмотря на уговоры и заступничество старейшин, патриарх вынес суровый приговор: он запечатал духовные силы провинившегося и с позором изгнал его с горы Лофу.
— Но, слава богам, справедливость восторжествовала, — добавил Хуа Пяочэнь, и лицо его просветлело. — Недавно пришли вести, что за вашу рекомендацию на пост главы зала старейшине Цинхэ простили старые грехи и полностью сняли печать с его духовных каналов. Какое облегчение!
— Но, слава богам, справедливость восторжествовала, — добавил Хуа Пяочэнь, и лицо его просветлело. — Недавно пришли вести, что за вашу рекомендацию на пост главы зала старейшине Цинхэ простили старые грехи и полностью сняли печать с его духовных каналов. Какое облегчение!
Даос благоговейно прижал ладонь к сердцу и шумно выдохнул, будто с его собственных плеч свалилась непосильная ноша.
Даос благоговейно прижал ладонь к сердцу и шумно выдохнул, будто с его собственных плеч свалилась непосильная ноша.
— Реликвию? — у Синъяня так и загорелись глаза. Почувствовав, что напал на след, он вкрадчиво уточнил: — И что же это была за реликвия? Небось, какой-нибудь древний фолиант с тайными техниками из недр библиотеки?
— Реликвию? — у Синъяня так и загорелись глаза. Почувствовав, что напал на след, он вкрадчиво уточнил: — И что же это была за реликвия? Небось, какой-нибудь древний фолиант с тайными техниками из недр библиотеки?
Юноша давно ломал голову над происхождением «Канона Высшей Чистоты», который старый проходимец вручил ему с таким таинственным видом. Каких только греховных версий он не строил втайне — вплоть до банальной кражи! Едва услышав слово «реликвия», Синъянь весь обратился в слух, боясь упустить хоть звук.
Юноша давно ломал голову над происхождением «Канона Высшей Чистоты», который старый проходимец вручил ему с таким таинственным видом. Каких только греховных версий он не строил втайне — вплоть до банальной кражи! Едва услышав слово «реликвия», Синъянь весь обратился в слух, боясь упустить хоть звук.
Однако Хуа Пяочэнь лишь в замешательстве покачал головой:
Однако Хуа Пяочэнь лишь в замешательстве покачал головой:
— Хм, да вроде бы нет, не книга. Если верить глупым слухам, то зимней порой дядя Цинхэ решил подогреть себе вина, да спьяну и пустил ту бесценную реликвию на растопку вместо дров... Чушь, конечно, несусветная! Но поскольку старейшины наложили запрет на любые расспросы, истина мне неведома.
— Хм, да вроде бы нет, не книга. Если верить глупым слухам, то зимней порой дядя Цинхэ решил подогреть себе вина, да спьяну и пустил ту бесценную реликвию на растопку вместо дров... Чушь, конечно, несусветная! Но поскольку старейшины наложили запрет на любые расспросы, истина мне неведома.
— Надо же, как бывает... Пути земные неисповедимы, — многозначительно протянул Синъянь.
— Надо же, как бывает... Пути земные неисповедимы, — многозначительно протянул Синъянь.
В отличие от собеседника, юноша прекрасно знал повадки старого пьяницы и ни на секунду не усомнился в правдивости этой нелепой истории. «Уж этот старый хрыч точно мог сжечь священную утварь ради кружки теплого пойла!» — подумал он, но вслух, разумеется, ничего не сказал, дабы не портить благодушный настрой гостя.
В отличие от собеседника, юноша прекрасно знал повадки старого пьяницы и ни на секунду не усомнился в правдивости этой нелепой истории. «Уж этот старый хрыч точно мог сжечь священную утварь ради кружки теплого пойла!» — подумал он, но вслух, разумеется, ничего не сказал, дабы не портить благодушный настрой гостя.
Но как бы то ни было, этот рассказ пролил свет на давнюю загадку.
Но как бы то ни было, этот рассказ пролил свет на давнюю загадку.
«Теперь понятно, отчего патриарх Линсюй так насупился, едва Линтин-цзы заикнулся о возвращении блудного ученика! — сообразил Синъянь. — Ай да старик, ай да набедокурил в молодости!»
«Теперь понятно, отчего патриарх Линсюй так насупился, едва Линтин-цзы заикнулся о возвращении блудного ученика! — сообразил Синъянь. — Ай да старик, ай да набедокурил в молодости!»
Короткое застолье помогло Синъяню понять, почему Чэнь Цзыпин души не чаял в своем старшем брате. Хуа Пяочэнь и впрямь оказался на редкость славным малым — открытым, благородным и начисто лишенным заносчивости. Даже под хмелем он вел себя в высшей степени достойно, не роняя чести ордена.
Короткое застолье помогло Синъяню понять, почему Чэнь Цзыпин души не чаял в своем старшем брате. Хуа Пяочэнь и впрямь оказался на редкость славным малым — открытым, благородным и начисто лишенным заносчивости. Даже под хмелем он вел себя в высшей степени достойно, не роняя чести ордена.
Пользуясь тем, что гость разоткровенничался, Синъянь решил прощупать почву дальше и спросил как бы невзначай:
Пользуясь тем, что гость разоткровенничался, Синъянь решил прощупать почву дальше и спросил как бы невзначай:
— Брат Хуа, могу я задать вам еще один вопрос? Быть может, он покажется дерзким, но все же...
— Брат Хуа, могу я задать вам еще один вопрос? Быть может, он покажется дерзким, но все же...
— Спрашивайте без утайки, — величественно махнул рукой тот.
— Спрашивайте без утайки, — величественно махнул рукой тот.
— Скажите, действительно ли в нашем Дворце Высшей Чистоты на дух не переносят нечеловеческих существ и почитают их за заклятых врагов? — Юноша вовремя спохватился, заметив недоумение во взгляде даоса, и быстро добавил: — Просто на днях я видел в главном зале почтенного мастера Чжао, которого повсюду сопровождает свирепый тигр. И патриарх, кажется, ничуть не возражал. Вот я и запутался...
— Скажите, действительно ли в нашем Дворце Высшей Чистоты на дух не переносят нечеловеческих существ и почитают их за заклятых врагов? — Юноша вовремя спохватился, заметив недоумение во взгляде даоса, и быстро добавил: — Просто на днях я видел в главном зале почтенного мастера Чжао, которого повсюду сопровождает свирепый тигр. И патриарх, кажется, ничуть не возражал. Вот я и запутался...
— А, вот вы о чем! — весело усмехнулся Хуа Пяочэнь. — Должно быть, вы еще слишком мало пробыли на горе Лофу, чтобы постичь суть нашего учения. Наш орден потому и славится во всей Поднебесной, что свято чтит заветы Великого Предка: разум истинного даоса должен быть подобен океану, принимающему любые реки. Мы не делим мир на черное и белое и не пытаемся втиснуть мириады существ в рамки единого догмата.
— А, вот вы о чем! — весело усмехнулся Хуа Пяочэнь. — Должно быть, вы еще слишком мало пробыли на горе Лофу, чтобы постичь суть нашего учения. Наш орден потому и славится во всей Поднебесной, что свято чтит заветы Великого Предка: разум истинного даоса должен быть подобен океану, принимающему любые реки. Мы не делим мир на черное и белое и не пытаемся втиснуть мириады существ в рамки единого догмата.
— Что же касается всякой нечисти и лесных духов, то единого мнения на их счет в обители нет. Хотя, признаться честно, мой наставник, даос Цинмин, относится к подобным созданиям с крайним пренебрежением и брезгливостью.
— Что же касается всякой нечисти и лесных духов, то единого мнения на их счет в обители нет. Хотя, признаться честно, мой наставник, даос Цинмин, относится к подобным созданиям с крайним пренебрежением и брезгливостью.
— Вот оно как... — протянул Синъянь. На душе у него заметно отлегло, и он поспешил подлить гостю еще рисового вина.
— Вот оно как... — протянул Синъянь. На душе у него заметно отлегло, и он поспешил подлить гостю еще рисового вина.
Разгоряченный беседой Хуа Пяочэнь продолжал:
Разгоряченный беседой Хуа Пяочэнь продолжал:
— Наше свободомыслие простирается далеко. Основной упор мы, конечно, делаем на созерцание, очищение разума, закалку духа и циркуляцию ци. Однако и другие пути к бессмертию никто не запрещает. Взять хотя бы пресловутый «путь Сюань-Су» — парное самосовершенствование, также известное как искусство брачных покоев. Оно вполне дозволено канонами. Вот только желающих практиковать его в наших рядах больше не сыскать.
— Наше свободомыслие простирается далеко. Основной упор мы, конечно, делаем на созерцание, очищение разума, закалку духа и циркуляцию ци. Однако и другие пути к бессмертию никто не запрещает. Взять хотя бы пресловутый «путь Сюань-Су» — парное самосовершенствование, также известное как искусство брачных покоев. Оно вполне дозволено канонами. Вот только желающих практиковать его в наших рядах больше не сыскать.
— И почему же? — полюбопытствовал Синъянь.
— И почему же? — полюбопытствовал Синъянь.
— Видите ли, жил некогда у нас старейшина Линчу. Он истово верил в учение Сюань-Су и не покладая рук трудился над парным слиянием мужского и женского начал, используя дев как живые тигли для выплавления пилюли бессмертия. Да только за долгие десятилетия он не только не продвинулся по пути Дао, но и...
— Видите ли, жил некогда у нас старейшина Линчу. Он истово верил в учение Сюань-Су и не покладая рук трудился над парным слиянием мужского и женского начал, используя дев как живые тигли для выплавления пилюли бессмертия. Да только за долгие десятилетия он не только не продвинулся по пути Дао, но и...
Оказалось, этот достойный старец приходился ровесником прежнему главе Линсюй-цзы и дяде Чэну. Он свято верил, что познать небесную истину можно лишь через соитие. Увы, великих высот в магии он так и не достиг, зато стяжал иную славу. Послушницы, которых он брал себе в напарницы для «выплавления эликсира», пленялись его кротким нравом и пригожим видом. В конце концов сердобольный даос не выдержал и женился на них всех.
Оказалось, этот достойный старец приходился ровесником прежнему главе Линсюй-цзы и дяде Чэну. Он свято верил, что познать небесную истину можно лишь через соитие. Увы, великих высот в магии он так и не достиг, зато стяжал иную славу. Послушницы, которых он брал себе в напарницы для «выплавления эликсира», пленялись его кротким нравом и пригожим видом. В конце концов сердобольный даос не выдержал и женился на них всех.
Ныне плодовитый старейшина Линчу окружен целой оравой детей и внуков. На вершине Летящих Облаков семейству было тесно, поэтому он оставил монастырь, спустился к подножию горы Лофу и зажил тихой жизнью зажиточного крестьянина. В небесной обители он теперь гость редкий. Глядя на столь поучительный пример, молодые адепты, избравшие суровый путь воздержания, предпочли не испытывать судьбу и обходить «учение Сюань-Су» десятой дорогой.
Ныне плодовитый старейшина Линчу окружен целой оравой детей и внуков. На вершине Летящих Облаков семейству было тесно, поэтому он оставил монастырь, спустился к подножию горы Лофу и зажил тихой жизнью зажиточного крестьянина. В небесной обители он теперь гость редкий. Глядя на столь поучительный пример, молодые адепты, избравшие суровый путь воздержания, предпочли не испытывать судьбу и обходить «учение Сюань-Су» десятой дорогой.
Юноша едва сдерживал смех. Надо же, какие удивительные люди встречаются среди суровых отшельников!
Юноша едва сдерживал смех. Надо же, какие удивительные люди встречаются среди суровых отшельников!
Но тут благообразную тишину беседки нарушил звонкий детский голосок. Малышка Цюнжун, до сих пор сидевшая смирно, дернула юношу за рукав и невинно спросила:
Но тут благообразную тишину беседки нарушил звонкий детский голосок. Малышка Цюнжун, до сих пор сидевшая смирно, дернула юношу за рукав и невинно спросила:
— Братец Синъянь, а что это за «искусство брачных покоев»?
— Братец Синъянь, а что это за «искусство брачных покоев»?
— Э-э... — Синъянь запнулся. Вопрос крохи застал его врасплох, хотя в теории он был подкован неплохо. За последние дни он изрядно начитался древних свитков в Зале Четырех Морей, среди которых ему как раз попался «Истинный канон Чистого Ян», где подробно расписывались премудрости слияния инь и ян.
— Э-э... — Синъянь запнулся. Вопрос крохи застал его врасплох, хотя в теории он был подкован неплохо. За последние дни он изрядно начитался древних свитков в Зале Четырех Морей, среди которых ему как раз попался «Истинный канон Чистого Ян», где подробно расписывались премудрости слияния инь и ян.
— Понимаешь, глупышка, — важно начал он, припоминая книжные строчки, — сие искусство зиждется на круговороте первородных сил...
— Понимаешь, глупышка, — важно начал он, припоминая книжные строчки, — сие искусство зиждется на круговороте первородных сил...
Тут до него наконец дошел весь абсурд ситуации. Рассказывать ребенку про любовные ласки! Синъянь мгновенно умолк, густо покраснел и, напустив на себя строгий вид, отчеканил:
Тут до него наконец дошел весь абсурд ситуации. Рассказывать ребенку про любовные ласки! Синъянь мгновенно умолк, густо покраснел и, напустив на себя строгий вид, отчеканил:
— Кхм! Цюнжун, ты еще слишком мала для таких разговоров. Маленьким девочкам негоже забивать голову подобными вещами!
— Кхм! Цюнжун, ты еще слишком мала для таких разговоров. Маленьким девочкам негоже забивать голову подобными вещами!
— Это еще почему? — обиженно надула губки Цюнжун и затеребила его за полу халата. — Братец, ну я же просила! Я уже совсем взрослая!
— Это еще почему? — обиженно надула губки Цюнжун и затеребила его за полу халата. — Братец, ну я же просила! Я уже совсем взрослая!
— Да потому что... Ой! — Синъянь схватился за лоб и фальшиво застонал: — Что-то голова разболелась, кажись, вино в голову ударило... Цюнжун, милая, принеси-ка мне поскорее холодного чаю из дома, а то совсем засыпаю.
— Да потому что... Ой! — Синъянь схватился за лоб и фальшиво застонал: — Что-то голова разболелась, кажись, вино в голову ударило... Цюнжун, милая, принеси-ка мне поскорее холодного чаю из дома, а то совсем засыпаю.
— Ой, сейчас! — Девочка тут же позабыла про свои обиды и торопливо припустила к каменному дому.
— Ой, сейчас! — Девочка тут же позабыла про свои обиды и торопливо припустила к каменному дому.
Пробегая мимо каменного журавля у входа, она на секунду притормозила, прижалась макушкой к его крылу и разочарованно вздохнула:
Пробегая мимо каменного журавля у входа, она на секунду притормозила, прижалась макушкой к его крылу и разочарованно вздохнула:
— Эх, опять точь-в-точь как позавчера... Ни на вершок не выросла.
— Эх, опять точь-в-точь как позавчера... Ни на вершок не выросла.
«Братец во всем хорош, — тоскливо подумала она, — но если бы он перестал считать меня несмышленышем, было бы совсем замечательно!»
«Братец во всем хорош, — тоскливо подумала она, — но если бы он перестал считать меня несмышленышем, было бы совсем замечательно!»
Она скопировала недавний вздох Синъяня и тихонько пробормотала под нос:
Она скопировала недавний вздох Синъяня и тихонько пробормотала под нос:
— Эх... Действительно, пути земные неисповедимы!
— Эх... Действительно, пути земные неисповедимы!
***
***
Вскоре кувшин опустел, и хмель понемногу пошел на убыль. Попрощавшись, Хуа Пяочэнь нетвердой походкой направился вниз по склону.
Вскоре кувшин опустел, и хмель понемногу пошел на убыль. Попрощавшись, Хуа Пяочэнь нетвердой походкой направился вниз по склону.
Смотря вслед уходящему гостю, Синъянь задумчиво покачал головой.
Смотря вслед уходящему гостю, Синъянь задумчиво покачал головой.
«Не зря мы сегодня посидели, — размышлял он. — Кто бы мог подумать, что вечно ухмыляющийся старый проныра Цинхэ в молодости гремел на всю Поднебесную! Воистину, чудны дела твои, Дао...»
«Не зря мы сегодня посидели, — размышлял он. — Кто бы мог подумать, что вечно ухмыляющийся старый проныра Цинхэ в молодости гремел на всю Поднебесную! Воистину, чудны дела твои, Дао...»
Из глубоких раздумий его вырвал звонкий, резкий скрежет.
Из глубоких раздумий его вырвал звонкий, резкий скрежет.
Раздался жалобный треск разбитой глины.
Раздался жалобный треск разбитой глины.
Синъянь обернулся. Малышка Цюнжун, решившая прибрать со стола посуду, неловко взмахнула ручкой и смахнула пиалу прямо на каменные плиты. Осколки со звоном разлетелись во все стороны.
Синъянь обернулся. Малышка Цюнжун, решившая прибрать со стола посуду, неловко взмахнула ручкой и смахнула пиалу прямо на каменные плиты. Осколки со звоном разлетелись во все стороны.
Юноша замер. Он смотрел на черепки у своих ног, и его лицо внезапно побелело, словно его поразило молнией. Он стоял неподвижно, не в силах вымолвить ни единого слова.
Юноша замер. Он смотрел на черепки у своих ног, и его лицо внезапно побелело, словно его поразило молнией. Он стоял неподвижно, не в силах вымолвить ни единого слова.

Комментарии

Загрузка...