С тех пор как Чжан Синъянь оказался во Дворце Высшей Чистоты на горе Лофу и занял необременительную должность главы Зала Четырех Морей, главным его развлечением в праздные часы стало изучение даосских трактатов.
С тех пор как Чжан Синъянь оказался во Дворце Высшей Чистоты на горе Лофу и занял необременительную должность главы Зала Четырех Морей, главным его развлечением в праздные часы стало изучение даосских трактатов.
Утес Тысячи Птиц на пике Объятий Зари исстари ютился на самом отшибе, укрытый безмятежной тишиной. Местные адепты Высшей Чистоты питали глубокое презрение к безродному выходцу из городских низов, который пробрался в их ряды лишь благодаря щедрому подношению — «покупке горы». Из-за этого порог Зала Четырех Морей пустовал еще безнадежнее, а сам утес погрузился в абсолютное, ничем не тревожимое уединение.
Утес Тысячи Птиц на пике Объятий Зари исстари ютился на самом отшибе, укрытый безмятежной тишиной. Местные адепты Высшей Чистоты питали глубокое презрение к безродному выходцу из городских низов, который пробрался в их ряды лишь благодаря щедрому подношению — «покупке горы». Из-за этого порог Зала Четырех Морей пустовал еще безнадежнее, а сам утес погрузился в абсолютное, ничем не тревожимое уединение.
Зал Четырех Морей на Утесе Тысячи Птиц и бурлящие, гомонливые улочки Жаочжоу разделяла поистине непреодолимая пропасть.
Зал Четырех Морей на Утесе Тысячи Птиц и бурлящие, гомонливые улочки Жаочжоу разделяла поистине непреодолимая пропасть.
К счастью, пускай происхождение безродного юноши, презираемого даосской элитой, и не позволяло ему блистать в высшем обществе, в книжной премудрости и каллиграфии Синъянь смыслил немало. И лишь благодаря этому праздное безделье на Утесе Тысячи Птиц не свело полного сил и энергии юношу с ума от тоски.
К счастью, пускай происхождение безродного юноши, презираемого даосской элитой, и не позволяло ему блистать в высшем обществе, в книжной премудрости и каллиграфии Синъянь смыслил немало. И лишь благодаря этому праздное безделье на Утесе Тысячи Птиц не свело полного сил и энергии юношу с ума от тоски.
В свободное время он зачитывался фолиантами, скопившимися в каменной обители Зала Четырех Морей. Его предшественники, поспешившие в свое время сложить полномочия и покинуть этот пост, оставили после себя на редкость пестрое собрание свитков и книг, в которых Синъянь без труда находил, чем занять долгие часы.
В свободное время он зачитывался фолиантами, скопившимися в каменной обители Зала Четырех Морей. Его предшественники, поспешившие в свое время сложить полномочия и покинуть этот пост, оставили после себя на редкость пестрое собрание свитков и книг, в которых Синъянь без труда находил, чем занять долгие часы.
Когда же глаза уставали от чтения, он брался за флейту. Искусство, некогда кормившее его, Синъянь забрасывать не собирался. Только теперь ему больше не требовалось ублажать зажиточных гостей ради грошей, и в звуках его флейты зазвучали новые, удивительно чистые и возвышенные мотивы, свободные от мирской суеты. Если же не хотелось ни читать, ни играть, юноша уходил в беседку Приюта Облаков и часами сидел там, бездумно глядя вдаль. Он лениво размышлял о своей даосской силе Тайхуа, о таинствах Закалки Духа и Превращения в Пустоту и о непостижимых канонах учения. Какая единая истина скрывается за всеми этими мудреными понятиями? Что представляет собой то самое Небесное Дао, к постижению которого столь истово стремятся даосы, и какая неведомая сила направляет их на этом пути?
Когда же глаза уставали от чтения, он брался за флейту. Искусство, некогда кормившее его, Синъянь забрасывать не собирался. Только теперь ему больше не требовалось ублажать зажиточных гостей ради грошей, и в звуках его флейты зазвучали новые, удивительно чистые и возвышенные мотивы, свободные от мирской суеты. Если же не хотелось ни читать, ни играть, юноша уходил в беседку Приюта Облаков и часами сидел там, бездумно глядя вдаль. Он лениво размышлял о своей даосской силе Тайхуа, о таинствах Закалки Духа и Превращения в Пустоту и о непостижимых канонах учения. Какая единая истина скрывается за всеми этими мудреными понятиями? Что представляет собой то самое Небесное Дао, к постижению которого столь истово стремятся даосы, и какая неведомая сила направляет их на этом пути?
Проследить путь от причины к следствию порог человеческого разума переступает без труда. Но обернуть этот путь вспять, отыскав первопричину по ее плодам, порой бывает труднее, чем подняться на небеса. И уж тем более нелегко было Синъяню, безусому юнцу, постичь сокровенную суть Небесного Дао, которую за тысячи лет едва ли сумели внятно описать даже величайшие мудрецы.
Проследить путь от причины к следствию порог человеческого разума переступает без труда. Но обернуть этот путь вспять, отыскав первопричину по ее плодам, порой бывает труднее, чем подняться на небеса. И уж тем более нелегко было Синъяню, безусому юнцу, постичь сокровенную суть Небесного Дао, которую за тысячи лет едва ли сумели внятно описать даже величайшие мудрецы.
Впрочем, не зря говорят: «новорожденный теленок и тигра не боится». Юноша не забивал себе голову лишними сомнениями. Ему просто нравилось размышлять над подобными вещами — занятие казалось весьма увлекательным, а главное, отлично скрашивало досуг.
Впрочем, не зря говорят: «новорожденный теленок и тигра не боится». Юноша не забивал себе голову лишними сомнениями. Ему просто нравилось размышлять над подобными вещами — занятие казалось весьма увлекательным, а главное, отлично скрашивало досуг.
Дни текли плавно и неторопливо, пока не наступила ночь, когда луна в небесах округлилась подобно колесу. И в этот залитый серебряным светом час глухой узел сомнений, казавшийся прежде неразрешимым, наконец поддался.
Дни текли плавно и неторопливо, пока не наступила ночь, когда луна в небесах округлилась подобно колесу. И в этот залитый серебряным светом час глухой узел сомнений, казавшийся прежде неразрешимым, наконец поддался.
Синъянь стоял на краю Утеса Тысячи Птиц, любуясь величественным безмолвием окутанных лунным сиянием хребтов, когда его старый, своенравный Безымянный древний меч без всякого зова сорвался с места и со свистом прилетел к нему. Это тупое оружие, которое юноша прежде использовал то вместо обычной палки, то ради хвастовства, чтобы нагнать на кого-нибудь страху, замерло в воздухе прямо у его плеча. Клинок окутало причудливое мерцание, жадно впитывающее льющийся с небес холодный свет.
Синъянь стоял на краю Утеса Тысячи Птиц, любуясь величественным безмолвием окутанных лунным сиянием хребтов, когда его старый, своенравный Безымянный древний меч без всякого зова сорвался с места и со свистом прилетел к нему. Это тупое оружие, которое юноша прежде использовал то вместо обычной палки, то ради хвастовства, чтобы нагнать на кого-нибудь страху, замерло в воздухе прямо у его плеча. Клинок окутало причудливое мерцание, жадно впитывающее льющийся с небес холодный свет.
Картина, способная любого повергнуть в трепет своей таинственностью, для Синъяня не была в новинку.
Картина, способная любого повергнуть в трепет своей таинственностью, для Синъяня не была в новинку.
Минувшим летом, когда он лежал на белом валуне на вершине горы Лошадиное Копыто, и позже, несколько месяцев назад, когда небеса над Жаочжоу содрогнулись от невиданного знамения, ему уже доводилось сталкиваться с подобным наваждением.
Минувшим летом, когда он лежал на белом валуне на вершине горы Лошадиное Копыто, и позже, несколько месяцев назад, когда небеса над Жаочжоу содрогнулись от невиданного знамения, ему уже доводилось сталкиваться с подобным наваждением.
Сила, пробужденная безымянным клинком, окутала Синъяня невидимым потоком. Но к древней стали устремился не только лунный свет из вышины — юноша отчетливо ощутил, как разлитая в ущельях и на пиках обители Лофу духовная энергия неба и земли пришла в движение. Она завихрилась, заструилась со всех сторон и полноводной рекой хлынула к таинственному мечу.
Сила, пробужденная безымянным клинком, окутала Синъяня невидимым потоком. Но к древней стали устремился не только лунный свет из вышины — юноша отчетливо ощутил, как разлитая в ущельях и на пиках обители Лофу духовная энергия неба и земли пришла в движение. Она завихрилась, заструилась со всех сторон и полноводной рекой хлынула к таинственному мечу.
Пусть это таинство и оставалось незримым для простых смертных, юноша, который когда-то заставил звучать в поднебесном мире божественную песнь «Песнь Водяного Дракона», безошибочно распознал прилив чистейшей природной сути.
Пусть это таинство и оставалось незримым для простых смертных, юноша, который когда-то заставил звучать в поднебесном мире божественную песнь «Песнь Водяного Дракона», безошибочно распознал прилив чистейшей природной сути.
И он не просто чувствовал его. В это мгновение глава Зала Четырех Морей Чжан Синъянь находился в самом сердце неистового невидимого урагана!
И он не просто чувствовал его. В это мгновение глава Зала Четырех Морей Чжан Синъянь находился в самом сердце неистового невидимого урагана!
В ответ на этот буйствующий вовне круговорот в теле юноши пробудилась даосская сила Тайхуа. Словно прозрачный ручей, она превратила его плоть в крошечную вселенную и устремилась по кругу, послушная направлению великого внешнего вихря.
В ответ на этот буйствующий вовне круговорот в теле юноши пробудилась даосская сила Тайхуа. Словно прозрачный ручей, она превратила его плоть в крошечную вселенную и устремилась по кругу, послушная направлению великого внешнего вихря.
Две силы слились в едином созвучии. Синъянь почувствовал, как его собственная сила Тайхуа, словно распутывая шелковый кокон, бережно извлекает из бушующего вокруг океана чистейшую, первозданную энергию вселенной и капля за каплей переливает ее во внутреннее средоточие.
Две силы слились в едином созвучии. Синъянь почувствовал, как его собственная сила Тайхуа, словно распутывая шелковый кокон, бережно извлекает из бушующего вокруг океана чистейшую, первозданную энергию вселенной и капля за каплей переливает ее во внутреннее средоточие.
На этот раз его не терзали невыносимые муки, подобные тем, что он претерпел на горе Лошадиное Копыто. Напротив, душу Синъяня затопило ликование и бьющая через край жизненная сила. Казалось, будто бескрайние кручи обители Лофу и все подлунное мироздание внезапно ожили. Окружающий мир расцветал, посылая юноше на пике Объятий Зари безмолвные приветствия сквозь тончайшие, струящиеся нити энергии...
На этот раз его не терзали невыносимые муки, подобные тем, что он претерпел на горе Лошадиное Копыто. Напротив, душу Синъяня затопило ликование и бьющая через край жизненная сила. Казалось, будто бескрайние кручи обители Лофу и все подлунное мироздание внезапно ожили. Окружающий мир расцветал, посылая юноше на пике Объятий Зари безмолвные приветствия сквозь тончайшие, струящиеся нити энергии...
Минуло немало времени, прежде чем это дивное наваждение, подобно морскому отливу, рассеялось без следа.
Минуло немало времени, прежде чем это дивное наваждение, подобно морскому отливу, рассеялось без следа.
Синъянь медленно открыл глаза, возвращаясь к действительности. Вокруг по-прежнему высились скалы Утеса Тысячи Птиц.
Синъянь медленно открыл глаза, возвращаясь к действительности. Вокруг по-прежнему высились скалы Утеса Тысячи Птиц.
Он перевел взгляд на клинок. Меч, когда-то выказывавший свой капризный нрав, вновь выглядел серым, тупым и неприметным осколком железа. И все же теперь это оружие, которое он некогда едва не сбыл старьевщику, казалось Синъяню исполненным глубокой тайны.
Он перевел взгляд на клинок. Меч, когда-то выказывавший свой капризный нрав, вновь выглядел серым, тупым и неприметным осколком железа. И все же теперь это оружие, которое он некогда едва не сбыл старьевщику, казалось Синъяню исполненным глубокой тайны.
— А ведь тогда, на вершине горы Лошадиное Копыто, когда я отдыхал на белом камне... это ведь тоже были твои штучки?
— А ведь тогда, на вершине горы Лошадиное Копыто, когда я отдыхал на белом камне... это ведь тоже были твои штучки?
Пусть теперь Синъянь и понимал, что держит в руках сокровище, способное потягаться силой с его нефритовой флейтой Божественный Снег, он отличался легким нравом. За долгие месяцы они сроднились настолько, что тупой меч казался ему скорее ворчливым старым приятелем, нежели священной реликвией, пред которой надлежало благоговеть.
Пусть теперь Синъянь и понимал, что держит в руках сокровище, способное потягаться силой с его нефритовой флейтой Божественный Снег, он отличался легким нравом. За долгие месяцы они сроднились настолько, что тупой меч казался ему скорее ворчливым старым приятелем, нежели священной реликвией, пред которой надлежало благоговеть.
Впрочем, древний клинок никак не отреагировал на его слова, упрямо прикидываясь куском ржавого железа. Видимо, опять решил притвориться глухим.
Впрочем, древний клинок никак не отреагировал на его слова, упрямо прикидываясь куском ржавого железа. Видимо, опять решил притвориться глухим.
— Да ладно тебе! Но все равно спасибо, — рассмеялся Синъянь. — Давно я не чувствовал себя настолько бодрым. Определенно, я перед тобой в долгу!
— Да ладно тебе! Но все равно спасибо, — рассмеялся Синъянь. — Давно я не чувствовал себя настолько бодрым. Определенно, я перед тобой в долгу!
— Послушай, почтенный меч, как говорят мудрецы: «Дай человеку рыбу, и он будет сыт один день, научи его ловить рыбу, и он будет сыт всю жизнь». Почему бы тебе не обучить меня этому искусству поглощения духовных сил? А то нехорошо как-то каждый раз пользоваться твоей щедростью... Ну что, договорились? Опять молчишь? Ладно тебе, обещаю, что больше никогда не буду колотить тобой орехи и использовать как палку!
— Послушай, почтенный меч, как говорят мудрецы: «Дай человеку рыбу, и он будет сыт один день, научи его ловить рыбу, и он будет сыт всю жизнь». Почему бы тебе не обучить меня этому искусству поглощения духовных сил? А то нехорошо как-то каждый раз пользоваться твоей щедростью... Ну что, договорились? Опять молчишь? Ладно тебе, обещаю, что больше никогда не буду колотить тобой орехи и использовать как палку!
Не успело смолкнуть его веселое эхо, как Синъянь ощутил внезапную легкость в ладони. Прежде чем он успел сообразить, в чем дело, лоб его обожгло ледяным прикосновением. В серебряных лучах луны таинственный клинок завис прямо перед его лицом, упираясь острием точно в точку между бровей.
Не успело смолкнуть его веселое эхо, как Синъянь ощутил внезапную легкость в ладони. Прежде чем он успел сообразить, в чем дело, лоб его обожгло ледяным прикосновением. В серебряных лучах луны таинственный клинок завис прямо перед его лицом, упираясь острием точно в точку между бровей.
Прежде чем юношу успел сковать страх, в самой глубине его разума раздался оглушительный грохот, подобный удару грома средь ясного неба. Какая-то непреодолимая сила пробила точку интан и ураганом ворвалась глубоко внутрь, потрясая само сознание юноши.
Прежде чем юношу успел сковать страх, в самой глубине его разума раздался оглушительный грохот, подобный удару грома средь ясного неба. Какая-то непреодолимая сила пробила точку интан и ураганом ворвалась глубоко внутрь, потрясая само сознание юноши.
Его мысли захлестнул безумный поток диковинных знаков и символов. Одни из них казались смутно знакомыми, другие не поддавались никакому осмыслению. Словно лавина, сорвавшаяся с вершин, или обрушившиеся на землю воды Серебряной реки, эти знания наводнили его разум.
Его мысли захлестнул безумный поток диковинных знаков и символов. Одни из них казались смутно знакомыми, другие не поддавались никакому осмыслению. Словно лавина, сорвавшаяся с вершин, или обрушившиеся на землю воды Серебряной реки, эти знания наводнили его разум.
Впрочем, это безудержное наводнение длилось лишь мгновение ока. Затем неистовый поток отступил, унося с собой хаос образов и оставив в его голове лишь четыре слова, которые он так упорно пытался разгадать:
Впрочем, это безудержное наводнение длилось лишь мгновение ока. Затем неистовый поток отступил, унося с собой хаос образов и оставив в его голове лишь четыре слова, которые он так упорно пытался разгадать:
"Закалка Духа и Превращение в Пустоту"
"Закалка Духа и Превращение в Пустоту"
Ночной ветер шелестел листвой. Синъянь стоял неподвижно, словно каменное изваяние. Наконец он пришел в себя и, глядя на парящий перед его лицом меч, низко поклонился:
Ночной ветер шелестел листвой. Синъянь стоял неподвижно, словно каменное изваяние. Наконец он пришел в себя и, глядя на парящий перед его лицом меч, низко поклонился:
— Благодарю за урок, почтенный клинок! Теперь я понял: искусство поглощения природной сути и есть та самая тропа, что ведет к Закалке Духа и Превращению в Пустоту.
— Благодарю за урок, почтенный клинок! Теперь я понял: искусство поглощения природной сути и есть та самая тропа, что ведет к Закалке Духа и Превращению в Пустоту.
На его бледном лице, озаренном мягким сиянием луны, расплылась искренняя улыбка.
На его бледном лице, озаренном мягким сиянием луны, расплылась искренняя улыбка.
Безмолвное доселе оружие словно разделило его радость. Не успел Синъянь опомниться, как меч, только что явивший себя мудрым наставником, растаял в воздухе, бесследно исчезнув.
Безмолвное доселе оружие словно разделило его радость. Не успел Синъянь опомниться, как меч, только что явивший себя мудрым наставником, растаял в воздухе, бесследно исчезнув.
Пока озадаченный юноша растерянно озирался, пытаясь отыскать его под ногами, из темной бездны далеких ущелий донесся протяжный, чистый звон.
Пока озадаченный юноша растерянно озирался, пытаясь отыскать его под ногами, из темной бездны далеких ущелий донесся протяжный, чистый звон.
Синъянь прищурился, вглядываясь в ночную мглу, и наткнулся взглядом на яркую искру. Подобно падающей звезде, она стремительно проносилась над хребтами и вершинами древней горы Лофу.
Синъянь прищурился, вглядываясь в ночную мглу, и наткнулся взглядом на яркую искру. Подобно падающей звезде, она стремительно проносилась над хребтами и вершинами древней горы Лофу.
Юноша не сводил с нее горящего взора. Искра летела все быстрее, выписывая в небе немыслимые пируэты: стоило показаться, что она впереди, как она тут же оказывалась позади. Даже при его отменном зрении Синъянь едва успевал следить за этой безумной пляской света.
Юноша не сводил с нее горящего взора. Искра летела все быстрее, выписывая в небе немыслимые пируэты: стоило показаться, что она впереди, как она тут же оказывалась позади. Даже при его отменном зрении Синъянь едва успевал следить за этой безумной пляской света.
По мере того как искра набирала ход, звон меча крепчал, превращаясь в грозный гул. К концу он уже напоминал яростный рев тигра и рокот дракона, раскатывающийся над погруженными во тьму вершинами обители Лофу.
По мере того как искра набирала ход, звон меча крепчал, превращаясь в грозный гул. К концу он уже напоминал яростный рев тигра и рокот дракона, раскатывающийся над погруженными во тьму вершинами обители Лофу.
— Ух ты... Как высоко забрался! Ну и нрав у моего меча, вовек не разберешься, что у него на уме! — пробормотал Синъянь, качая головой.
— Ух ты... Как высоко забрался! Ну и нрав у моего меча, вовек не разберешься, что у него на уме! — пробормотал Синъянь, качая головой.
Но тут его лицо помрачнело.
Но тут его лицо помрачнело.
"Погоди-ка... — его прошиб холодный пот. — Он же шумит на всю округу. Что, если этот грохот разбудит наставников и старших братьев?"
"Погоди-ка... — его прошиб холодный пот. — Он же шумит на всю округу. Что, если этот грохот разбудит наставников и старших братьев?"
Словно в подтверждение его худших опасений, в черном небе над вершинами внезапно вспыхнули два луча — лазурный и белоснежный. Две стремительные полосы света принялись кружить над горами, явно пытаясь выследить нарушителя спокойствия.
Словно в подтверждение его худших опасений, в черном небе над вершинами внезапно вспыхнули два луча — лазурный и белоснежный. Две стремительные полосы света принялись кружить над горами, явно пытаясь выследить нарушителя спокойствия.
Вдруг из поднебесной выси раздался громоподобный, исполненный внутренней мощи голос, прокатившийся над ущельями и пиками горы Лофу:
Вдруг из поднебесной выси раздался громоподобный, исполненный внутренней мощи голос, прокатившийся над ущельями и пиками горы Лофу:
— Кто дерзает тревожить покой обители Высшей Чистоты под покровом ночи?!
— Кто дерзает тревожить покой обители Высшей Чистоты под покровом ночи?!
Синъянь испуганно сжался.
Синъянь испуганно сжался.
"Дело дрянь! Ну надо же было устроить такой переполох... Теперь все старейшины на уши встанут!"
"Дело дрянь! Ну надо же было устроить такой переполох... Теперь все старейшины на уши встанут!"
Судя по всему, эти два сияющих клинка в небе принадлежали старшим адептам, владеющим тем самым искусством полета на мечах, о котором с таким восторгом и завистью рассказывал Чэнь Цзыпин.
Судя по всему, эти два сияющих клинка в небе принадлежали старшим адептам, владеющим тем самым искусством полета на мечах, о котором с таким восторгом и завистью рассказывал Чэнь Цзыпин.
Пока юноша лихорадочно соображал, что делать, далеко за краем ущелья полыхнула ослепительная вспышка. Тоскливый драконий вой на мгновение достиг своего пика... и оборвался. На горы вновь опустилась гробовая тишина.
Пока юноша лихорадочно соображал, что делать, далеко за краем ущелья полыхнула ослепительная вспышка. Тоскливый драконий вой на мгновение достиг своего пика... и оборвался. На горы вновь опустилась гробовая тишина.
Не понимая, что произошло, Синъянь лишь завороженно наблюдал, как лазурные и белые лучи в небе резко развернулись и устремились к месту вспышки, словно соревнуясь в скорости с самим ветром.
Не понимая, что произошло, Синъянь лишь завороженно наблюдал, как лазурные и белые лучи в небе резко развернулись и устремились к месту вспышки, словно соревнуясь в скорости с самим ветром.
Синъянь тяжело вздохнул.
Синъянь тяжело вздохнул.
"Похоже, мой строптивый приятель влип в крупные неприятности... Да уж, судя по его повадкам, он больше похож на капризную девчонку, которая вечно ищет приключений на свою голову!"
"Похоже, мой строптивый приятель влип в крупные неприятности... Да уж, судя по его повадкам, он больше похож на капризную девчонку, которая вечно ищет приключений на свою голову!"
Припомнив взбалмошную принцессу Линъи, чьи поступки тоже никогда не отличались здравомыслием, Синъянь невольно предался сокрушенным размышлениям.
Припомнив взбалмошную принцессу Линъи, чьи поступки тоже никогда не отличались здравомыслием, Синъянь невольно предался сокрушенным размышлениям.
Юноша все еще стоял, уныло глядя в пустоту ночного неба, когда его ладонь внезапно коснулась чего-то ледяного. От неожиданности он вздрогнул и опустил взгляд.
Юноша все еще стоял, уныло глядя в пустоту ночного неба, когда его ладонь внезапно коснулась чего-то ледяного. От неожиданности он вздрогнул и опустил взгляд.
В его пальцах, послушно и смирно, лежал тот самый проказник — его Безымянный древний меч, только что переполошивший всю обитель.
В его пальцах, послушно и смирно, лежал тот самый проказник — его Безымянный древний меч, только что переполошивший всю обитель.

Комментарии

Загрузка...