— Коль язык твой длинный без умолку мелет, три фута холодной стали ответят без жалости.
— Коль язык твой длинный без умолку мелет, три фута холодной стали ответят без жалости.
— Неизвестный автор.
— Неизвестный автор.
К счастью, налетчик лишь на мгновение замешкался, а затем снова заговорил, сверля взглядом затаившего дыхание Ху Шианя:
К счастью, налетчик лишь на мгновение замешкался, а затем снова заговорил, сверля взглядом затаившего дыхание Ху Шианя:
— Сдаётся мне, доходили до моих ушей слухи, будто вы с этой Жуйнян — не разлей вода. Отчего же ты так легко готов уступить её мне на забаву?
— Сдаётся мне, доходили до моих ушей слухи, будто вы с этой Жуйнян — не разлей вода. Отчего же ты так легко готов уступить её мне на забаву?
«Слава богу! Убивать не собирается!»
«Слава богу! Убивать не собирается!»
Ху Шиань поспешил развеять любые сомнения разбойника, силясь доказать, что его щедрое предложение продиктовано чистейшей искренностью:
Ху Шиань поспешил развеять любые сомнения разбойника, силясь доказать, что его щедрое предложение продиктовано чистейшей искренностью:
— Почтенный, вы просто многого не знаете! На самом деле с этой Жуйнян у нас так, пустая интрижка... Обычная забава! Как-никак я наследник благородного рода из Шаньдуна, с чего бы мне принимать близко к сердцу продажную девку?! А что якшался с ней столько времени — так лишь из-за её сладкого тела, тешился просто, и всё!
— Почтенный, вы просто многого не знаете! На самом деле с этой Жуйнян у нас так, пустая интрижка... Обычная забава! Как-никак я наследник благородного рода из Шаньдуна, с чего бы мне принимать близко к сердцу продажную девку?! А что якшался с ней столько времени — так лишь из-за её сладкого тела, тешился просто, и всё!
Он подобострастно заглядывал разбойнику в глаза, продолжая:
Он подобострастно заглядывал разбойнику в глаза, продолжая:
— Глупая баба всерьёз вообразила, будто я выкуплю её из публичного дома! Смех да и только! Все свои деньги я давно спустил в кости, теперь и не знаю, как перед домашними оправдываться, придётся врать в три короба. Стал бы я ещё тратиться на её выкуп! А уж привезти такую в родные края, опозорить имя предков — упаси небо! Я и сам уже не знал, как от неё отделаться, а тут вы так вовремя пожаловали, господин разбойник! Прямо-таки спасли меня из этой огненной геенны!
— Глупая баба всерьёз вообразила, будто я выкуплю её из публичного дома! Смех да и только! Все свои деньги я давно спустил в кости, теперь и не знаю, как перед домашними оправдываться, придётся врать в три короба. Стал бы я ещё тратиться на её выкуп! А уж привезти такую в родные края, опозорить имя предков — упаси небо! Я и сам уже не знал, как от неё отделаться, а тут вы так вовремя пожаловали, господин разбойник! Прямо-таки спасли меня из этой огненной геенны!
Похоже, все эти гнусные мысли давно зрели в его душе, и теперь, когда выдался случай, они хлынули наружу бурным потоком. Закончив тираду, Ху Шиань расплылся в заискивающей улыбке и замер, ловя каждое движение Чжан Синъяня в надежде на одобрение.
Похоже, все эти гнусные мысли давно зрели в его душе, и теперь, когда выдался случай, они хлынули наружу бурным потоком. Закончив тираду, Ху Шиань расплылся в заискивающей улыбке и замер, ловя каждое движение Чжан Синъяня в надежде на одобрение.
Услышав эти откровения, Синъянь даже не особо удивился. Поразило его разве что крайнее бесстыдство негодяя: надо же быть настолько бессовестным, чтобы выдать столь гнусную низость прямо в присутствии Жуйнян, которая столь долго дарила ему ласку!
Услышав эти откровения, Синъянь даже не особо удивился. Поразило его разве что крайнее бесстыдство негодяя: надо же быть настолько бессовестным, чтобы выдать столь гнусную низость прямо в присутствии Жуйнян, которая столь долго дарила ему ласку!
«Да этот мерзавец похлеще Чэнь Куя будет!»
«Да этот мерзавец похлеще Чэнь Куя будет!»
Юноша прислушался, пытаясь уловить хоть какой-то шорох из-за ширмы. К его удивлению, доносившийся оттуда тихий плач внезапно смолк. В комнате повисла мёртвая тишина.
Юноша прислушался, пытаясь уловить хоть какой-то шорох из-за ширмы. К его удивлению, доносившийся оттуда тихий плач внезапно смолк. В комнате повисла мёртвая тишина.
Синъянь медленно повернулся к испуганному дворянчику:
Синъянь медленно повернулся к испуганному дворянчику:
— Знаешь, господин хороший, тут такое дело... Бес попутал или ещё что, но в последнее время потянуло меня к Дао. Так что плотские утехи я временно забросил, бабами не интересуюсь.
— Знаешь, господин хороший, тут такое дело... Бес попутал или ещё что, но в последнее время потянуло меня к Дао. Так что плотские утехи я временно забросил, бабами не интересуюсь.
— А? Коль почтенный встал на путь Дао, выходит... — Ху Шиань так и просиял от облегчения. Он затаил дыхание и робко спросил: — Вы... вы отпустите нас, господин разбойник?
— А? Коль почтенный встал на путь Дао, выходит... — Ху Шиань так и просиял от облегчения. Он затаил дыхание и робко спросил: — Вы... вы отпустите нас, господин разбойник?
Юноша не спешил с ответом. Палату вновь окутало душное молчание.
Юноша не спешил с ответом. Палату вновь окутало душное молчание.
Ху Шиань то и дело сглатывал слюну от страха, а невидимая драконья принцесса Линъи-эр с любопытством ждала, что будет дальше. Наконец разбойник глубоко вздохнул и веско изрёк:
Ху Шиань то и дело сглатывал слюну от страха, а невидимая драконья принцесса Линъи-эр с любопытством ждала, что будет дальше. Наконец разбойник глубоко вздохнул и веско изрёк:
— Постигать Дао — значит следовать велению сердца!
— Постигать Дао — значит следовать велению сердца!
Линъи-эр, внимательно наблюдавшая за ним, видела всё до мельчайших деталей. Стоило юноше с самым благочестивым видом договорить эту фразу, как он отложил в сторону железный меч и...
Линъи-эр, внимательно наблюдавшая за ним, видела всё до мельчайших деталей. Стоило юноше с самым благочестивым видом договорить эту фразу, как он отложил в сторону железный меч и...
Принялся осыпать негодяя градом ударов!
Принялся осыпать негодяя градом ударов!
А ведь Ху Шиань секунду назад уже мысленно праздновал победу. Услышав про Дао, он понадеялся, что лесной разбойник ради накопления благой кармы отпустит его восвояси. И надо же было разбойнику брякнуть эту нелепицу про «веление сердца»! Дворянчик даже сообразить ничего не успел, как ощутил, что леденящая сталь у его горла сдвинулась в сторону.
А ведь Ху Шиань секунду назад уже мысленно праздновал победу. Услышав про Дао, он понадеялся, что лесной разбойник ради накопления благой кармы отпустит его восвояси. И надо же было разбойнику брякнуть эту нелепицу про «веление сердца»! Дворянчик даже сообразить ничего не успел, как ощутил, что леденящая сталь у его горла сдвинулась в сторону.
«Неужто пронесло?»
«Неужто пронесло?»
Увы, радость его была недолгой. В то же мгновение его спину обожгло дикой болью — тяжелые, налитые праведным гневом кулаки Синъяня посыпались на него сплошным градом!
Увы, радость его была недолгой. В то же мгновение его спину обожгло дикой болью — тяжелые, налитые праведным гневом кулаки Синъяня посыпались на него сплошным градом!
Ху Шиань истошно взвизгнул, заскрежетал зубами и, понимая, что дело плохо, изо всех сил рванулся в сторону, пытаясь уползти.
Ху Шиань истошно взвизгнул, заскрежетал зубами и, понимая, что дело плохо, изо всех сил рванулся в сторону, пытаясь уползти.
Синъянь не собирался отпускать подлеца и рванулся следом, готовый повалить его на пол. Но беглец, едва успев обогнуть чайный столик, вдруг как-то нелепо взмахнул руками и с глухим стуком растянулся на полу во весь рост, смачно приложившись физиономией к половицам.
Синъянь не собирался отпускать подлеца и рванулся следом, готовый повалить его на пол. Но беглец, едва успев обогнуть чайный столик, вдруг как-то нелепо взмахнул руками и с глухим стуком растянулся на полу во весь рост, смачно приложившись физиономией к половицам.
«Вот так удача! Поделом мерзавцу — умудрился на ровном месте растянуться!»
«Вот так удача! Поделом мерзавцу — умудрился на ровном месте растянуться!»
Чего он не знал, так это того, что за падение дворянчик должен был благодарить Линъи-эр. Драконья принцесса наконец сообразила, что смазливый господин Ху на поверку оказался гнусным чудовищем в человеческом обличье. Увидев, как этот скользкий тип пытается удрать, она мгновенно подскочила и ловко подставила ему подножку.
Чего он не знал, так это того, что за падение дворянчик должен был благодарить Линъи-эр. Драконья принцесса наконец сообразила, что смазливый господин Ху на поверку оказался гнусным чудовищем в человеческом обличье. Увидев, как этот скользкий тип пытается удрать, она мгновенно подскочила и ловко подставила ему подножку.
Синъянь, не подозревая о невидимой помощнице, лишь порадовался такому везению. Он навалился на упавшего сверху, левой рукой крепко вцепился ему в шиворот, прижимая к полу, а правой от души примерился и выдал новую порцию увесистых тумаков по хребту негодяя.
Синъянь, не подозревая о невидимой помощнице, лишь порадовался такому везению. Он навалился на упавшего сверху, левой рукой крепко вцепился ему в шиворот, прижимая к полу, а правой от души примерился и выдал новую порцию увесистых тумаков по хребту негодяя.
Конечно, гнев юноши не знал границ, но поднимать шум посреди ночи в борделе было опасно. Наградив мерзавца десятком крепких ударов, он уже собирался остановиться, как вдруг заметил странность: дворянчик, поначалу жалобно пищавший, теперь сносил побои в абсолютном молчании. Не понимая, в чём подвох, Синъянь для верности отвесил ему ещё парочку тумаков.
Конечно, гнев юноши не знал границ, но поднимать шум посреди ночи в борделе было опасно. Наградив мерзавца десятком крепких ударов, он уже собирался остановиться, как вдруг заметил странность: дворянчик, поначалу жалобно пищавший, теперь сносил побои в абсолютном молчании. Не понимая, в чём подвох, Синъянь для верности отвесил ему ещё парочку тумаков.
А ведь у молчания Ху Шианя была веская причина. Одно дело — вешать лапшу на уши доверчивой девице, и совсем другое — столкнуться лицом к лицу со свирепым разбойником. От первых ударов он вскрикнул, но тут же вспомнил про холодное лезвие, лежащее неподалёку, и мгновенно прикусил язык. Больше всего на свете трусливый щеголь боялся, что его вопли разозлят налётчика, и тот решит прирезать свидетеля.
А ведь у молчания Ху Шианя была веская причина. Одно дело — вешать лапшу на уши доверчивой девице, и совсем другое — столкнуться лицом к лицу со свирепым разбойником. От первых ударов он вскрикнул, но тут же вспомнил про холодное лезвие, лежащее неподалёку, и мгновенно прикусил язык. Больше всего на свете трусливый щеголь боялся, что его вопли разозлят налётчика, и тот решит прирезать свидетеля.
Так что воплей и стенаний в комнате слышно не было, зато глухие удары кулаков о плоть раздавались вполне отчётливо.
Так что воплей и стенаний в комнате слышно не было, зато глухие удары кулаков о плоть раздавались вполне отчётливо.
Ху Шианю приходилось молча сносить побои, расплачиваясь за свои любовные грехи. Покои Жуйнян находились на отшибе, так что переполоха можно было не опасаться, но Синъянь всё же понимал, что затягивать экзекуцию не стоит — глухая ночь на дворе. Своё дело он сделал, проучил подлеца, а калечить его не входило в планы. Отвесив на прощание ещё парочку оплеух, «грозный атаман с горы Дагушань» наконец убрал руки.
Ху Шианю приходилось молча сносить побои, расплачиваясь за свои любовные грехи. Покои Жуйнян находились на отшибе, так что переполоха можно было не опасаться, но Синъянь всё же понимал, что затягивать экзекуцию не стоит — глухая ночь на дворе. Своё дело он сделал, проучил подлеца, а калечить его не входило в планы. Отвесив на прощание ещё парочку оплеух, «грозный атаман с горы Дагушань» наконец убрал руки.
Синъянь поднялся на ноги, собираясь на прощание пригрозить негодяю, но, взглянув на распростёртое тело, не выдержал и хмыкнул, придав голосу напускную хрипоту:
Синъянь поднялся на ноги, собираясь на прощание пригрозить негодяю, но, взглянув на распростёртое тело, не выдержал и хмыкнул, придав голосу напускную хрипоту:
— Ну и шут же ты гороховый! Я уж колотить тебя перестал, а ты всё притворяешься?
— Ну и шут же ты гороховый! Я уж колотить тебя перестал, а ты всё притворяешься?
И впрямь: Синъянь давно отошёл в сторону, а Ху Шиань продолжал кататься по полу из стороны в сторону, истошно кривясь, будто его всё ещё нещадно охаживали дубиной!
И впрямь: Синъянь давно отошёл в сторону, а Ху Шиань продолжал кататься по полу из стороны в сторону, истошно кривясь, будто его всё ещё нещадно охаживали дубиной!
От такой фальшивой пантомимы Синъянь едва не расхохотался.
От такой фальшивой пантомимы Синъянь едва не расхохотался.
Однако мгновение спустя ухмылка сползла с его лица.
Однако мгновение спустя ухмылка сползла с его лица.
Присмотревшись в полумраке, он обомлел: одежда на Ху Шиане то и дело натягивалась от невидимых пинков, а глухие шлепки раздавались с завидным постоянством. Словно кто-то невидимый и впрямь охаживал негодяя почём зря!
Присмотревшись в полумраке, он обомлел: одежда на Ху Шиане то и дело натягивалась от невидимых пинков, а глухие шлепки раздавались с завидным постоянством. Словно кто-то невидимый и впрямь охаживал негодяя почём зря!
Само собой, это была Линъи-эр. Не терпящая несправедливости драконья принцесса вовсю отводила душу, награждая подлеца тумаками!
Само собой, это была Линъи-эр. Не терпящая несправедливости драконья принцесса вовсю отводила душу, награждая подлеца тумаками!
Синъянь от неожиданности едва не выдал себя. Он поспешно протёр глаза и пригляделся пристальнее. В неверном свете угасающей свечи Ху Шиань уже почти не шевелился, лишь тихонько поскуливал, скрючившись на полу.
Синъянь от неожиданности едва не выдал себя. Он поспешно протёр глаза и пригляделся пристальнее. В неверном свете угасающей свечи Ху Шиань уже почти не шевелился, лишь тихонько поскуливал, скрючившись на полу.
«Фух... Темнотища-то какая. Должно быть, от волнения померещилось»
«Фух... Темнотища-то какая. Должно быть, от волнения померещилось»
Облегчённо вздохнув, он шагнул к скорчившемуся на полу дворянчику и рявкнул:
Облегчённо вздохнув, он шагнул к скорчившемуся на полу дворянчику и рявкнул:
— Проваливай! И не дай бог мне хоть раз завидеть твою паскудную рожу в Жаочжоу! Тогда уж пеняй на себя — пришибу как собаку ради общего блага!
— Проваливай! И не дай бог мне хоть раз завидеть твою паскудную рожу в Жаочжоу! Тогда уж пеняй на себя — пришибу как собаку ради общего блага!
Несмотря на всю грозность этих слов, для избитого щеголя они прозвучали слаще небесной музыки. Позабыв про ноющие кости, Ху Шиань вскочил на ноги и, не смея оглянуться, вихрем вымелся из комнаты. Только его и видели.
Несмотря на всю грозность этих слов, для избитого щеголя они прозвучали слаще небесной музыки. Позабыв про ноющие кости, Ху Шиань вскочил на ноги и, не смея оглянуться, вихрем вымелся из комнаты. Только его и видели.
Глядя вслед улепётывающему негодяю, Синъянь облегчённо перевёл дух. Он окинул взглядом комнату. Дело сделано, задерживаться здесь больше не имело смысла — пора было уносить ноги.
Глядя вслед улепётывающему негодяю, Синъянь облегчённо перевёл дух. Он окинул взглядом комнату. Дело сделано, задерживаться здесь больше не имело смысла — пора было уносить ноги.
Но стоило ему сделать шаг к порогу, как из-за ширмы донёсся тихий, протяжный голос:
Но стоило ему сделать шаг к порогу, как из-за ширмы донёсся тихий, протяжный голос:
— Прошу вас, благородный муж, постойте.
— Прошу вас, благородный муж, постойте.
Синъянь так увлёкся поркой, что совсем позабыл о хозяйке спальни, сокрытой за шёлковым пологом.
Синъянь так увлёкся поркой, что совсем позабыл о хозяйке спальни, сокрытой за шёлковым пологом.
«Назвала меня "благородным мужем"... Должно быть, поняла, что за гусь этот её ненаглядный»
«Назвала меня "благородным мужем"... Должно быть, поняла, что за гусь этот её ненаглядный»
Юноша радовался, что всё прошло как по маслу, но на душе у шестнадцатилетнего парня почему-то скребли кошки. Какое-то смутное, едва уловимое предчувствие не давало ему покоя, хотя он и сам не мог бы объяснить, что именно его тревожит.
Юноша радовался, что всё прошло как по маслу, но на душе у шестнадцатилетнего парня почему-то скребли кошки. Какое-то смутное, едва уловимое предчувствие не давало ему покоя, хотя он и сам не мог бы объяснить, что именно его тревожит.
Синъянь проигнорировал просьбу Жуйнян. Развернувшись, он поспешил к выходу.
Синъянь проигнорировал просьбу Жуйнян. Развернувшись, он поспешил к выходу.
— Послушайте же меня... — умоляюще прошелестело из глубины комнаты.
— Послушайте же меня... — умоляюще прошелестело из глубины комнаты.
Наш «герой» упрямо шагал к спасительной двери.
Наш «герой» упрямо шагал к спасительной двери.
— У меня есть стих для вас...
— У меня есть стих для вас...
Ноги Синъяня словно приросли к полу.
Ноги Синъяня словно приросли к полу.
В это время Линъи-эр, стоявшая неподалёку, услышала, как из-за ширмы донёсся бесстрастный, словно застывший голос. В колеблющемся свете догорающей свечи зазвучали тихие, протяжные строки:
В это время Линъи-эр, стоявшая неподалёку, услышала, как из-за ширмы донёсся бесстрастный, словно застывший голос. В колеблющемся свете догорающей свечи зазвучали тихие, протяжные строки:
Иней осенний увядшую розу побил,
Иней осенний увядшую розу побил,
Люд у дверей, только сердце застыло водой.
Люд у дверей, только сердце застыло водой.
Помню тот день, когда пала в мирскую я пыль,
Помню тот день, когда пала в мирскую я пыль,
Слёзы-жемчужины лить мне три года судьбой.
Слёзы-жемчужины лить мне три года судьбой.
Когда этот тихий напев смолк, в комнате вновь воцарилась гробовая тишина.
Когда этот тихий напев смолк, в комнате вновь воцарилась гробовая тишина.
Услышав этот стих, юноша медленно обернулся и посмотрел на ширму. Долго, очень долго вглядывался он в очертания шёлковой преграды, но так и не нашёлся, что сказать.
Услышав этот стих, юноша медленно обернулся и посмотрел на ширму. Долго, очень долго вглядывался он в очертания шёлковой преграды, но так и не нашёлся, что сказать.
Створка двери тихо затворилась. В комнате никого не осталось, и в покои вернулась прохладная осенняя тишина.
Створка двери тихо затворилась. В комнате никого не осталось, и в покои вернулась прохладная осенняя тишина.
Лишь лёгкий сквозняк, пробравшийся сквозь щель, донёс едва слышный, печальный вздох.
Лишь лёгкий сквозняк, пробравшийся сквозь щель, донёс едва слышный, печальный вздох.
***
***
Всё, что случилось в той спальне осенней ночью, исчезло бесследно, подобно сухой листве, унесённой порывом ветра. Три последующих года Жуйнян — одна из четырёх знаменитых красавиц Терема Цветов и Луны — жила как ни в чём не бывало. Её ветреный суженый, ещё недавно расточавший клятвы в вечной верности, бесследно исчез. И пока завсегдатаи сокрушались о судьбе покинутой девицы, сама она весело смеялась, как и прежде, и ни единая тень грусти не омрачала её прекрасного лица.
Всё, что случилось в той спальне осенней ночью, исчезло бесследно, подобно сухой листве, унесённой порывом ветра. Три последующих года Жуйнян — одна из четырёх знаменитых красавиц Терема Цветов и Луны — жила как ни в чём не бывало. Её ветреный суженый, ещё недавно расточавший клятвы в вечной верности, бесследно исчез. И пока завсегдатаи сокрушались о судьбе покинутой девицы, сама она весело смеялась, как и прежде, и ни единая тень грусти не омрачала её прекрасного лица.
За три года утекло много воды. Тот простой деревенский паренёк, что когда-то любил заглядывать в Терем Цветов и Луны, слушать музыку и слагать стихи, тоже давно покинул Жаочжоу.
За три года утекло много воды. Тот простой деревенский паренёк, что когда-то любил заглядывать в Терем Цветов и Луны, слушать музыку и слагать стихи, тоже давно покинул Жаочжоу.
Судьба плела свои кружева, но все эти события, казалось, обходили Жуйнян стороной.
Судьба плела свои кружева, но все эти события, казалось, обходили Жуйнян стороной.
Так продолжалось до тех пор, пока одной ненастной осенней ночью, ровно три года спустя, её верная служанка Инъэр не услышала доносящийся из спальни беспокойный шорох. Девочка позвала хозяйку, но никто не отозвался. Испугавшись, Инъэр толкнула дверь и замерла на пороге: Жуйнян лежала на ложе, навеки закрыв глаза. Возле неё валялся пустой флакон из-под яда.
Так продолжалось до тех пор, пока одной ненастной осенней ночью, ровно три года спустя, её верная служанка Инъэр не услышала доносящийся из спальни беспокойный шорох. Девочка позвала хозяйку, но никто не отозвался. Испугавшись, Инъэр толкнула дверь и замерла на пороге: Жуйнян лежала на ложе, навеки закрыв глаза. Возле неё валялся пустой флакон из-под яда.
Увы! Прекрасный цветок безвременно увял.
Увы! Прекрасный цветок безвременно увял.
Чистый лотос так и не сумел вырваться из огненной бездны порока. Её нежная душа и хрупкое тело обрели вечный покой под сырой землёй у подножия зелёных гор.
Чистый лотос так и не сумел вырваться из огненной бездны порока. Её нежная душа и хрупкое тело обрели вечный покой под сырой землёй у подножия зелёных гор.
Даже после смерти Жуйнян казалась живой, и лишь у самых уголков её глаз застыли несколько хрустальных слезинок.
Даже после смерти Жуйнян казалась живой, и лишь у самых уголков её глаз застыли несколько хрустальных слезинок.
Под подушкой покойной нашли лоскут белого шёлка, на котором изящным каллиграфическим почерком было выведено:
Под подушкой покойной нашли лоскут белого шёлка, на котором изящным каллиграфическим почерком было выведено:
«Судьба обделила меня близкими. Все эти годы я бесстыдно цеплялась за жизнь лишь ради того, чтобы выдержать трёхлетний траур по усопшим родителям. Пусть они не воспитали меня, но они подарили мне жизнь, и этот долг я обязана была вернуть. Теперь, когда обет исполнен, меня больше ничего не держит в этом мире».
«Судьба обделила меня близкими. Все эти годы я бесстыдно цеплялась за жизнь лишь ради того, чтобы выдержать трёхлетний траур по усопшим родителям. Пусть они не воспитали меня, но они подарили мне жизнь, и этот долг я обязана была вернуть. Теперь, когда обет исполнен, меня больше ничего не держит в этом мире».
Ниже блёклыми чернилами было начертано то самое четверостишие. Всего двадцать восемь иероглифов, но рука Жуйнян вывела их снова и снова:
Ниже блёклыми чернилами было начертано то самое четверостишие. Всего двадцать восемь иероглифов, но рука Жуйнян вывела их снова и снова:
Иней осенний увядшую розу побил,
Иней осенний увядшую розу побил,
Люд у дверей, только сердце застыло водой.
Люд у дверей, только сердце застыло водой.
Помню тот день, когда пала в мирскую я пыль,
Помню тот день, когда пала в мирскую я пыль,
Слёзы-жемчужины лить мне три года судьбой.
Слёзы-жемчужины лить мне три года судьбой.

Комментарии

Загрузка...