Поздней осенью, когда увядала листва, в эту ночь, которой полагалось быть самой обычной, необъяснимый, таинственный трепет пробежал по лесам и небесам на окраине Жаочжоу.
Поздней осенью, когда увядала листва, в эту ночь, которой полагалось быть самой обычной, необъяснимый, таинственный трепет пробежал по лесам и небесам на окраине Жаочжоу.
Виновник этого волнения, юный Чжан Синъянь, одиноко стоял на вершине холма Лошадиное Копыто. Подставив лицо ветру, он хранил глубокое молчание, прикрыв глаза.
Виновник этого волнения, юный Чжан Синъянь, одиноко стоял на вершине холма Лошадиное Копыто. Подставив лицо ветру, он хранил глубокое молчание, прикрыв глаза.
Внешне юноша казался спокойным, однако внутри него бушевала невыразимая мука. Чуждая даосская сила Тайхуа, что помогла ему доиграть «Песнь Водяного Дракона», все еще не желала утихать. Избыточная и необузданная, она растекалась по его меридианам тысячами хаотичных, беспорядочных потоков.
Внешне юноша казался спокойным, однако внутри него бушевала невыразимая мука. Чуждая даосская сила Тайхуа, что помогла ему доиграть «Песнь Водяного Дракона», все еще не желала утихать. Избыточная и необузданная, она растекалась по его меридианам тысячами хаотичных, беспорядочных потоков.
Конечно, сейчас ему было куда легче, чем мгновение назад, когда боль терзала грудь, точно тысячи острых клинков. И все же это странное ощущение бурлящей силы, растекающейся по телу, принесло с собой колкую, зудящую истому. Очищая плоть Синъяня, она доставляла ему нестерпимое беспокойство.
Конечно, сейчас ему было куда легче, чем мгновение назад, когда боль терзала грудь, точно тысячи острых клинков. И все же это странное ощущение бурлящей силы, растекающейся по телу, принесло с собой колкую, зудящую истому. Очищая плоть Синъяня, она доставляла ему нестерпимое беспокойство.
Сделав несколько полных кругов, эта загадочная энергия вдруг устремилась к его горлу, сойдясь в акупунктурной точке Жэньин. В то же мгновение все внутри Синъяня перевернулось. Копившаяся в груди тяжесть наконец отыскала выход наружу.
Сделав несколько полных кругов, эта загадочная энергия вдруг устремилась к его горлу, сойдясь в акупунктурной точке Жэньин. В то же мгновение все внутри Синъяня перевернулось. Копившаяся в груди тяжесть наконец отыскала выход наружу.
Чистый, протяжный крик вырвался из груди запрокинувшего голову юноши, раскатившись эхом по бескрайним пустынным просторам.
Чистый, протяжный крик вырвался из груди запрокинувшего голову юноши, раскатившись эхом по бескрайним пустынным просторам.
Этот безудержный, вольный возглас взмыл к небесам и, казалось, проник в самые глубины преисподней. Он катился мощной волной, заставляя дрожать горы и ущелья, и его раскатистые отголоски еще долго не могли затихнуть в ночной тишине.
Этот безудержный, вольный возглас взмыл к небесам и, казалось, проник в самые глубины преисподней. Он катился мощной волной, заставляя дрожать горы и ущелья, и его раскатистые отголоски еще долго не могли затихнуть в ночной тишине.
Выкричавшись, Синъянь почувствовал, как бушующая в нем сила бесследно растаяла, оставив после себя лишь необычайную ясность и покой в помыслах.
Выкричавшись, Синъянь почувствовал, как бушующая в нем сила бесследно растаяла, оставив после себя лишь необычайную ясность и покой в помыслах.
«Опять то же самое... Сперва мучения, а награда потом. Избавь меня небо от такого впредь!»
«Опять то же самое... Сперва мучения, а награда потом. Избавь меня небо от такого впредь!»
Хотя Синъянь и ворчал про себя, всерьез он свои жалобы не воспринимал. Юноша и сам не подозревал, что за его обманчивым простодушием, веселостью и покладистым нравом скрывается поразительное упрямство и врожденное бесстрашие. Именно поэтому он отважился вернуться к белой каменной плите на горе Лошадиное Копыто — месту, где творилось чистое безумие. И именно это бесстрашие позволило ему сегодня заглянуть в глаза самой смерти и невредимым вернуться назад.
Хотя Синъянь и ворчал про себя, всерьез он свои жалобы не воспринимал. Юноша и сам не подозревал, что за его обманчивым простодушием, веселостью и покладистым нравом скрывается поразительное упрямство и врожденное бесстрашие. Именно поэтому он отважился вернуться к белой каменной плите на горе Лошадиное Копыто — месту, где творилось чистое безумие. И именно это бесстрашие позволило ему сегодня заглянуть в глаза самой смерти и невредимым вернуться назад.
Однако едва Синъянь, избежав одной смертельной опасности, перевел дух, как судьба уготовила ему новое испытание. Он-то полагал, что на много лиг вокруг нет ни души, но едва затих его отчаянный клич, как со всех сторон раздался жуткий, оглушительный гул.
Однако едва Синъянь, избежав одной смертельной опасности, перевел дух, как судьба уготовила ему новое испытание. Он-то полагал, что на много лиг вокруг нет ни души, но едва затих его отчаянный клич, как со всех сторон раздался жуткий, оглушительный гул.
Перепуганный юноша широко распахнул глаза и завертел головой. От увиденного у него волосы встали дыбом. Отпрянув назад, он споткнулся обо что-то и кубарем покатился по земле.
Перепуганный юноша широко распахнул глаза и завертел головой. От увиденного у него волосы встали дыбом. Отпрянув назад, он споткнулся обо что-то и кубарем покатился по земле.
Оказалось, что пока он предавался раздумьям, вершину горы Лошадиное Копыто, прежде столь пустынную, заполнили лесные звери. Окружив его плотным кольцом, они оглушительно рычали. Рев тигров, вой волков и рык леопардов сливались в единый грозный хор, сотрясая ночную темень.
Оказалось, что пока он предавался раздумьям, вершину горы Лошадиное Копыто, прежде столь пустынную, заполнили лесные звери. Окружив его плотным кольцом, они оглушительно рычали. Рев тигров, вой волков и рык леопардов сливались в единый грозный хор, сотрясая ночную темень.
Казалось, все ущелье в одно мгновение пришло в неистовство.
Казалось, все ущелье в одно мгновение пришло в неистовство.
И винить Чжана было не в чем: любой на его месте от такого зрелища растерял бы все мужество. Оказаться лицом к лицу со стаей свирепых хищников — шутка ли! То, что Синъянь лишь попятился и упал, не лишившись чувств от ужаса, уже говорило о его редком самообладании.
И винить Чжана было не в чем: любой на его месте от такого зрелища растерял бы все мужество. Оказаться лицом к лицу со стаей свирепых хищников — шутка ли! То, что Синъянь лишь попятился и упал, не лишившись чувств от ужаса, уже говорило о его редком самообладании.
Лежа на земле, юноша лихорадочно пошарил вокруг и наткнулся на тот самый предмет, обо который споткнулся. На ощупь вещь напоминала суковатую палку. Синъянь мертвой хваткой вцепился в нее правой рукой и выставил перед собой. Разумеется, против стаи волков и тигров эта деревяшка была бесполезна, но в миг смертельной опасности даже такое оружие придавало хоть какую-то уверенность.
Лежа на земле, юноша лихорадочно пошарил вокруг и наткнулся на тот самый предмет, обо который споткнулся. На ощупь вещь напоминала суковатую палку. Синъянь мертвой хваткой вцепился в нее правой рукой и выставил перед собой. Разумеется, против стаи волков и тигров эта деревяшка была бесполезна, но в миг смертельной опасности даже такое оружие придавало хоть какую-то уверенность.
В смертельном страхе юноша горько корил себя:
В смертельном страхе юноша горько корил себя:
«Вот же дурак! И зачем меня понесло в эту глушь играть на флейте? Практиковался бы дома — ну, поворчали бы соседи на шум, только и всего! А теперь что? Моя музыка, должно быть, разбудила лесных тварей, и они притащились сюда, чтобы устроить себе сытный ужин!»
«Вот же дурак! И зачем меня понесло в эту глушь играть на флейте? Практиковался бы дома — ну, поворчали бы соседи на шум, только и всего! А теперь что? Моя музыка, должно быть, разбудила лесных тварей, и они притащились сюда, чтобы устроить себе сытный ужин!»
Раскаяние Синъяня было безграничным: он мысленно уже попрощался с жизнью, приготовившись стать кормом для хищников. Но шло время, а звери, обступившие его плотным кольцом, почему-то медлили. Завидев, что паренек упал, они один за другим прекратили рычать. Ни один не бросился на него, не оскалил клыки; хищники лишь пристально, не мигая, смотрели на него своими горящими во тьме глазами.
Раскаяние Синъяня было безграничным: он мысленно уже попрощался с жизнью, приготовившись стать кормом для хищников. Но шло время, а звери, обступившие его плотным кольцом, почему-то медлили. Завидев, что паренек упал, они один за другим прекратили рычать. Ни один не бросился на него, не оскалил клыки; хищники лишь пристально, не мигая, смотрели на него своими горящими во тьме глазами.
«Странное дело... С чего бы мне пришла в голову такая нелепая мысль, но... кажется, они вовсе не хотят причинить мне вреда?»
«Странное дело... С чего бы мне пришла в голову такая нелепая мысль, но... кажется, они вовсе не хотят причинить мне вреда?»
Чудеса случаются каждый год, но за последние пару месяцев их лимит явно был превышен!
Чудеса случаются каждый год, но за последние пару месяцев их лимит явно был превышен!
Впрочем, несмотря на эту догадку, бежать Синъянь не решался. Выросший в горах, он прекрасно знал повадки диких зверей: стоит повернуться к ним спиной и броситься наутек, как в них проснется инстинкт преследователя. Куда разумнее стоять на месте — так оставался хотя бы призрачный шанс дать отпор в случае нападения.
Впрочем, несмотря на эту догадку, бежать Синъянь не решался. Выросший в горах, он прекрасно знал повадки диких зверей: стоит повернуться к ним спиной и броситься наутек, как в них проснется инстинкт преследователя. Куда разумнее стоять на месте — так оставался хотя бы призрачный шанс дать отпор в случае нападения.
В этот момент томительного ожидания до его слуха донеслись далекие, едва различимые крики:
В этот момент томительного ожидания до его слуха донеслись далекие, едва различимые крики:
— Синъянь!.. Сынок!..
— Синъянь!.. Сынок!..
Знакомый голос заставил паренька встрепенуться. Он спешно повернулся на зов. Благодаря обострившемуся зрению Синъянь разглядел в непроглядном сумраке крошечный, с просяное зернышко, огонек, который то и дело вздрагивал и медленно приближался к нему.
Знакомый голос заставил паренька встрепенуться. Он спешно повернулся на зов. Благодаря обострившемуся зрению Синъянь разглядел в непроглядном сумраке крошечный, с просяное зернышко, огонек, который то и дело вздрагивал и медленно приближался к нему.
Осознав, кто идет, Синъянь вскрикнул и подскочил на месте, словно его ужалил скорпион. В доносившихся голосах он безошибочно узнал отца и матушку!
Осознав, кто идет, Синъянь вскрикнул и подскочил на месте, словно его ужалил скорпион. В доносившихся голосах он безошибочно узнал отца и матушку!
Мысли его смешались, сердце забилось как безумное. Забыв о собственной шкуре, он даже не подумал откликнуться — вместо этого он сломя голову бросился прочь, но в прямо противоположную сторону!
Мысли его смешались, сердце забилось как безумное. Забыв о собственной шкуре, он даже не подумал откликнуться — вместо этого он сломя голову бросился прочь, но в прямо противоположную сторону!
«Будь что будет! Простите меня, отец, матушка, непутевого сына... За вашу доброту и заботу я смогу отплатить вам разве что в следующей жизни!»
«Будь что будет! Простите меня, отец, матушка, непутевого сына... За вашу доброту и заботу я смогу отплатить вам разве что в следующей жизни!»
Спасаясь бегством, Синъянь на бегу беспорядочно размахивал зажатой в руке палкой, даже не заметив, как по ее поверхности проскальзывали едва различимые искры света.
Спасаясь бегством, Синъянь на бегу беспорядочно размахивал зажатой в руке палкой, даже не заметив, как по ее поверхности проскальзывали едва различимые искры света.
***
***
Каждую секунду юноша ожидал, что из темноты на него прыгнет разъяренный хищник. Однако, к своему изумлению, он заметил странное: свирепые тигры, леопарды и медведи, попадавшиеся ему на пути, послушно расступались. Они словно испытывали перед ним благоговейный трепет и спешили поскорее убраться с его дороги!
Каждую секунду юноша ожидал, что из темноты на него прыгнет разъяренный хищник. Однако, к своему изумлению, он заметил странное: свирепые тигры, леопарды и медведи, попадавшиеся ему на пути, послушно расступались. Они словно испытывали перед ним благоговейный трепет и спешили поскорее убраться с его дороги!
«С чего бы мне думать такую глупость? Или это предсмертное видение?»
«С чего бы мне думать такую глупость? Или это предсмертное видение?»
И все же Синъянь был парнем сметливым и быстро сообразил, что звери действительно не собираются нападать.
И все же Синъянь был парнем сметливым и быстро сообразил, что звери действительно не собираются нападать.
«Дивны дела твои!..»
«Дивны дела твои!..»
Он уже со счета сбился, сколько раз за эту ночь мысленно повторял любимое словечко старого ученого Цзи, невольно перенимая его напыщенный тон.
Он уже со счета сбился, сколько раз за эту ночь мысленно повторял любимое словечко старого ученого Цзи, невольно перенимая его напыщенный тон.
Размышлять о загадках природы в окружении голодных хищников было верхом легкомыслия. Синъянь не стал испытывать судьбу и, не сбавляя шагу, юркнул в образовавшийся просвет. Его гибкий силуэт замелькал среди кустов, и вскоре он благополучно выбрался из звериного кольца, со всех ног устремившись вниз по склону.
Размышлять о загадках природы в окружении голодных хищников было верхом легкомыслия. Синъянь не стал испытывать судьбу и, не сбавляя шагу, юркнул в образовавшийся просвет. Его гибкий силуэт замелькал среди кустов, и вскоре он благополучно выбрался из звериного кольца, со всех ног устремившись вниз по склону.
Лишь отбежав на приличное расстояние, юноша позволил себе остановиться и перевести дух. Убедившись, что погони нет, он поспешил наперерез родителям, чтобы перехватить их на полпути и не дать подняться на опасную вершину. Срезая дорогу по глухим тропкам, Синъянь то и дело спотыкался в темноте, падал, обдирая колени, и продирался сквозь колючие заросли шиповника.
Лишь отбежав на приличное расстояние, юноша позволил себе остановиться и перевести дух. Убедившись, что погони нет, он поспешил наперерез родителям, чтобы перехватить их на полпути и не дать подняться на опасную вершину. Срезая дорогу по глухим тропкам, Синъянь то и дело спотыкался в темноте, падал, обдирая колени, и продирался сквозь колючие заросли шиповника.
Изнемогая от беспокойства, он мчался во весь опор и наконец перегородил дорогу отцу и матери.
Изнемогая от беспокойства, он мчался во весь опор и наконец перегородил дорогу отцу и матери.
Оказалось, старый Чжан с женой не на шутку перепугались, увидев, как внезапно почернело небо и разбушевалась буря. Помня, что их ненаглядный сын ушел играть на флейте к горе Лошадиное Копыто, они зажгли просмоленный факел и, несмотря на глухую темень и крутые, заросшие тропы, отправились на поиски.
Оказалось, старый Чжан с женой не на шутку перепугались, увидев, как внезапно почернело небо и разбушевалась буря. Помня, что их ненаглядный сын ушел играть на флейте к горе Лошадиное Копыто, они зажгли просмоленный факел и, несмотря на глухую темень и крутые, заросшие тропы, отправились на поиски.
О, хвала богам! Мальчик стоял перед ними цел и невредим, живой и здоровый!
О, хвала богам! Мальчик стоял перед ними цел и невредим, живой и здоровый!
Перехватив родителей до того, как они подошли к вершине, Синъянь облегченно выдохнул, и напряжение, сковывавшее его, мгновенно спало. Лишь теперь он почувствовал, как нестерпимо ломит кости после безумной гонки. Обессиленный, юноша оперся на палку, которую все еще сжимал в руке, и, положив другую ладонь на плечо отца, медленно побрел к их скромной хижине у подножия горы.
Перехватив родителей до того, как они подошли к вершине, Синъянь облегченно выдохнул, и напряжение, сковывавшее его, мгновенно спало. Лишь теперь он почувствовал, как нестерпимо ломит кости после безумной гонки. Обессиленный, юноша оперся на палку, которую все еще сжимал в руке, и, положив другую ладонь на плечо отца, медленно побрел к их скромной хижине у подножия горы.
На дивной каменной плите
На дивной каменной плите
Приют нашел я в вышине.
Приют нашел я в вышине.
Вскипает дерзкая отвага в тишине,
Вскипает дерзкая отвага в тишине,
И лишь вершины гор под стать моей душе!
И лишь вершины гор под стать моей душе!
Протяжный, вольный крик летит из темноты —
Протяжный, вольный крик летит из темноты —
В нем ярость тигра и драконий зов волны!
В нем ярость тигра и драконий зов волны!
Стоило им вернуться под крышу, как при свете масляной лампы матушка заметила, что простая холщовая рубаха сына изорвана в клочья горным терновником. С тихим аханьем она захлопотала вокруг него, велела немедленно переодеться и, достав иголку с ниткой, уселась за шитье.
Стоило им вернуться под крышу, как при свете масляной лампы матушка заметила, что простая холщовая рубаха сына изорвана в клочья горным терновником. С тихим аханьем она захлопотала вокруг него, велела немедленно переодеться и, достав иголку с ниткой, уселась за шитье.
Продевая нитку в ушко, она мягко журила его за то, что он бежал сломя голову, зная, что родители идут навстречу. И пусть она ворчала, в каждом ее слове сквозила безграничная материнская нежность. Синъянь, обычно острый на язык и скорый на ответы, перед лицом родительской заботы совершенно растерялся. Он лишь виновато переминался с ноги на ногу и глупо ухмылялся, не зная, что сказать.
Продевая нитку в ушко, она мягко журила его за то, что он бежал сломя голову, зная, что родители идут навстречу. И пусть она ворчала, в каждом ее слове сквозила безграничная материнская нежность. Синъянь, обычно острый на язык и скорый на ответы, перед лицом родительской заботы совершенно растерялся. Он лишь виновато переминался с ноги на ногу и глупо ухмылялся, не зная, что сказать.
На глубокие царапины на икрах никто не обратил особого внимания — для деревенского паренька, в отличие от изнеженных городских барчуков, такие пустяки были делом привычным. Старый Чжан наскоро разжевал несколько целебных листьев и приложил получившуюся кашицу к ранкам, чтобы унять кровь.
На глубокие царапины на икрах никто не обратил особого внимания — для деревенского паренька, в отличие от изнеженных городских барчуков, такие пустяки были делом привычным. Старый Чжан наскоро разжевал несколько целебных листьев и приложил получившуюся кашицу к ранкам, чтобы унять кровь.
В тихой хижине у подножия горы Лошадиное Копыто тускло горела лампа. Скрученный из ситника фитилек тонул в домашнем сосновом масле, бросая слабый янтарный свет на глиняные стены и озаряя мерные, уверенные движения материнских рук с иголкой.
В тихой хижине у подножия горы Лошадиное Копыто тускло горела лампа. Скрученный из ситника фитилек тонул в домашнем сосновом масле, бросая слабый янтарный свет на глиняные стены и озаряя мерные, уверенные движения материнских рук с иголкой.
Закончив перебирать охотничьи снасти в углу, старый Чжан обернулся к сыну и между делом спросил, не испугался ли тот грозы. Буря, разразившаяся незадолго до этого, и впрямь выдалась нешуточной.
Закончив перебирать охотничьи снасти в углу, старый Чжан обернулся к сыну и между делом спросил, не испугался ли тот грозы. Буря, разразившаяся незадолго до этого, и впрямь выдалась нешуточной.
Заботливый Синъянь, не желая тревожить родителей, лишь отмахнулся: мол, гроза была сухой, дождь так и не пошел, а без ливня и бояться нечего.
Заботливый Синъянь, не желая тревожить родителей, лишь отмахнулся: мол, гроза была сухой, дождь так и не пошел, а без ливня и бояться нечего.
Матушка, прервав шитье, принялась в очередной раз наставлять сына: дескать, нужно всегда жить по совести и творить добро, иначе божественный гнев настигнет грешника в виде молнии. Уж не разгневался ли сегодня кто-то из великих небожителей, раз небо раскололось от такого страшного грома?
Матушка, прервав шитье, принялась в очередной раз наставлять сына: дескать, нужно всегда жить по совести и творить добро, иначе божественный гнев настигнет грешника в виде молнии. Уж не разгневался ли сегодня кто-то из великих небожителей, раз небо раскололось от такого страшного грома?
Юноша завороженно следил за тем, как игла скользит сквозь ткань, изредка поддакивая матери. Прошлая ночь выдалась слишком бурной, и вскоре усталость взяла свое. Попрощавшись с родителями, Синъянь забрался на свою постель.
Юноша завороженно следил за тем, как игла скользит сквозь ткань, изредка поддакивая матери. Прошлая ночь выдалась слишком бурной, и вскоре усталость взяла свое. Попрощавшись с родителями, Синъянь забрался на свою постель.
Но стоило ему опустить голову на подушку и закрыть глаза, как сон как рукой сняло. Мысли о невероятных событиях этой ночи вихрем закружились в его голове.
Но стоило ему опустить голову на подушку и закрыть глаза, как сон как рукой сняло. Мысли о невероятных событиях этой ночи вихрем закружились в его голове.
Все пережитое на горе Лошадиное Копыто вновь и вновь проносилось перед его мысленным взором, точно пестрые картинки на вращающемся фонаре.
Все пережитое на горе Лошадиное Копыто вновь и вновь проносилось перед его мысленным взором, точно пестрые картинки на вращающемся фонаре.
И хотя с тех пор не прошло и часа, а каждая мелочь врезалась в память в мельчайших подробностях, Синъяня не покидало ощущение зыбкого сна. Все произошедшее казалось близким, осязаемым — и в то же время неуловимым, словно туман, который тает, стоит лишь протянуть к нему руку.
И хотя с тех пор не прошло и часа, а каждая мелочь врезалась в память в мельчайших подробностях, Синъяня не покидало ощущение зыбкого сна. Все произошедшее казалось близким, осязаемым — и в то же время неуловимым, словно туман, который тает, стоит лишь протянуть к нему руку.
Оставив бесплодные попытки уснуть, юноша открыл глаза и принялся завороженно разглядывать лунные блики, проникавшие сквозь оконную раму и дрожавшие на глиняной стене. Ему нужно было успокоиться.
Оставив бесплодные попытки уснуть, юноша открыл глаза и принялся завороженно разглядывать лунные блики, проникавшие сквозь оконную раму и дрожавшие на глиняной стене. Ему нужно было успокоиться.
Собравшись с мыслями, он принялся методично восстанавливать в памяти цепочку событий.
Собравшись с мыслями, он принялся методично восстанавливать в памяти цепочку событий.
Он сопоставлял факты, размышлял, и в конце концов пришел к выводу, в который сам едва верил. Всё, что случилось этой ночью, без сомнения, было связано с «Песнью Водяного Дракона», исполненной с помощью загадочной силы Тайхуа. Разумеется, приписать себе бушевавшую в небе грозу Синъянь не осмеливался, посчитав это простым совпадением. Но звери... С чего бы диким хищникам собираться вокруг него и кротко расступаться, испытывая страх? Объяснить это чудо чем-либо, кроме волшебной мелодии, было попросту невозможно.
Он сопоставлял факты, размышлял, и в конце концов пришел к выводу, в который сам едва верил. Всё, что случилось этой ночью, без сомнения, было связано с «Песнью Водяного Дракона», исполненной с помощью загадочной силы Тайхуа. Разумеется, приписать себе бушевавшую в небе грозу Синъянь не осмеливался, посчитав это простым совпадением. Но звери... С чего бы диким хищникам собираться вокруг него и кротко расступаться, испытывая страх? Объяснить это чудо чем-либо, кроме волшебной мелодии, было попросту невозможно.
«Похоже, старик Юньчжунцзюнь, которого я встретил случайно, вовсе не так прост. И ноты, и нефритовая флейта, что он мне подарил, таят в себе великую силу!»
«Похоже, старик Юньчжунцзюнь, которого я встретил случайно, вовсе не так прост. И ноты, и нефритовая флейта, что он мне подарил, таят в себе великую силу!»
«Неужели моя жизнь теперь круто изменится?..»
«Неужели моя жизнь теперь круто изменится?..»
Синъянь сладко потянулся. Сердце его забилось чаще от волнующих предчувствий.
Синъянь сладко потянулся. Сердце его забилось чаще от волнующих предчувствий.
«Я, Чжан Синъянь, теперь запросто смогу устроиться укротителем зверей в какой-нибудь бродячий цирк! Платят там, должно быть, кучу денег! Хе-хе...»
«Я, Чжан Синъянь, теперь запросто смогу устроиться укротителем зверей в какой-нибудь бродячий цирк! Платят там, должно быть, кучу денег! Хе-хе...»
«...»
«...»
Измученный ночными приключениями юноша наконец погрузился в глубокий сон, а на губах его играла беззаботная улыбка.
Измученный ночными приключениями юноша наконец погрузился в глубокий сон, а на губах его играла беззаботная улыбка.
Должно быть, ночные потрясения забрали слишком много сил: на следующее утро Синъянь проснулся, когда солнце уже стояло высоко в зените.
Должно быть, ночные потрясения забрали слишком много сил: на следующее утро Синъянь проснулся, когда солнце уже стояло высоко в зените.
Умывшись, он с удивлением обнаружил, что от вчерашней усталости не осталось и следа. Сделав глубокий вдох чистого горного воздуха, юноша почувствовал себя полностью преобразившимся, полным сил и бодрости.
Умывшись, он с удивлением обнаружил, что от вчерашней усталости не осталось и следа. Сделав глубокий вдох чистого горного воздуха, юноша почувствовал себя полностью преобразившимся, полным сил и бодрости.
Но стоило ему зажмуриться от удовольствия под ласковым утренним ветерком, как из хижины донесся удивленный возглас матушки:
Но стоило ему зажмуриться от удовольствия под ласковым утренним ветерком, как из хижины донесся удивленный возглас матушки:
— Ой! А это еще что за железный тесак?!
— Ой! А это еще что за железный тесак?!
Синъянь поспешил в дом. То, что предстало его взору, заставило его изумленно приподнять брови. На земляном полу в углу лежал вовсе не кухонный нож, а самый настоящий длинный меч.
Синъянь поспешил в дом. То, что предстало его взору, заставило его изумленно приподнять брови. На земляном полу в углу лежал вовсе не кухонный нож, а самый настоящий длинный меч.
Подойдя ближе, юноша поднял находку и принялся с любопытством ее рассматривать.
Подойдя ближе, юноша поднял находку и принялся с любопытством ее рассматривать.
Оружие оказалось внушительной длины — без малого четыре чи. Гарда отсутствовала: рукоять переходила в лезвие через плавные боковые утолщения. Сам клинок был плоским, темным и невыразительным, без какого-либо намека на заточку. Закругленный кончик меча покрывала засохшая грязь. Окрашенный в тусклый серовато-черный цвет, он выглядел на удивление древним и простым.
Оружие оказалось внушительной длины — без малого четыре чи. Гарда отсутствовала: рукоять переходила в лезвие через плавные боковые утолщения. Сам клинок был плоским, темным и невыразительным, без какого-либо намека на заточку. Закругленный кончик меча покрывала засохшая грязь. Окрашенный в тусклый серовато-черный цвет, он выглядел на удивление древним и простым.
Покрутив клинок в руках, Синъянь нахмурился. С чего бы в их доме взяться такому сокровищу?
Покрутив клинок в руках, Синъянь нахмурился. С чего бы в их доме взяться такому сокровищу?
— Матушка, неужто отец заказал у кузнеца?
— Матушка, неужто отец заказал у кузнеца?
Мать качнула головой, заверяя, что видит эту вещь впервые.
Мать качнула головой, заверяя, что видит эту вещь впервые.
Синъянь вынес меч во двор и подставил его под яркие солнечные лучи. Разглядывая заляпанное грязью острие, он вдруг застыл, а затем хлопнул себя по лбу:
Синъянь вынес меч во двор и подставил его под яркие солнечные лучи. Разглядывая заляпанное грязью острие, он вдруг застыл, а затем хлопнул себя по лбу:
— Батюшки! Так это же та самая палка, на которую я опирался по пути с горы!
— Батюшки! Так это же та самая палка, на которую я опирался по пути с горы!
Вспомнив, как в панике размахивал этим мечом, словно простой деревянной клюкой, юноша невольно расхохотался.
Вспомнив, как в панике размахивал этим мечом, словно простой деревянной клюкой, юноша невольно расхохотался.
— Ну точно! Когда молния расколола каменную плиту, скрытый в земле древний меч выбросило наружу!
— Ну точно! Когда молния расколола каменную плиту, скрытый в земле древний меч выбросило наружу!
Осознав это, он пришел в неописуемый восторг.
Осознав это, он пришел в неописуемый восторг.
— Вот так удача! Настоящий клад нашел!
— Вот так удача! Настоящий клад нашел!
Не теряя времени, Синъянь притащил бадью чистой воды и, устроившись во дворе у точильного камня, на котором отец обычно правил ножи, принялся усердно шоркать лезвием по шершавой поверхности.
Не теряя времени, Синъянь притащил бадью чистой воды и, устроившись во дворе у точильного камня, на котором отец обычно правил ножи, принялся усердно шоркать лезвием по шершавой поверхности.
«Если отнести эту штуку в город и сдать оценщику в ломбард, за нее наверняка отвалят кучу серебра! Вот заживем-то! Хе-хе...»
«Если отнести эту штуку в город и сдать оценщику в ломбард, за нее наверняка отвалят кучу серебра! Вот заживем-то! Хе-хе...»

Комментарии

Загрузка...