После недавней суматохи Чжан Синъянь еще несколько дней пребывал в тревоге. Однако, как и после той памятной стычки у озера Поян, всё обошлось. Дни катились один за другим, сонные и мирные. Взбалмошная девица, с которой он так нелепо повздорил, больше не заявлялась в терем Цветов и Луны и не пыталась донимать его своими капризами.
После недавней суматохи Чжан Синъянь еще несколько дней пребывал в тревоге. Однако, как и после той памятной стычки у озера Поян, всё обошлось. Дни катились один за другим, сонные и мирные. Взбалмошная девица, с которой он так нелепо повздорил, больше не заявлялась в терем Цветов и Луны и не пыталась донимать его своими капризами.
Видимо, то неистовое кокетство, которым встретили ее здешние забавницы, до смерти смутило скромную гостью, и она решила отступиться, поняв, что переоценила свои силы.
Видимо, то неистовое кокетство, которым встретили ее здешние забавницы, до смерти смутило скромную гостью, и она решила отступиться, поняв, что переоценила свои силы.
Но если сама незваная гостья больше не докучала ему, то обитательницы терема Цветов и Луны — от именитых куртизанок до безвестных певичек из оркестра — упускать случая не желали. Они то и дело поддразнивали юношу. Все как одна дивились: надо же, такой тихий малый, вечно разыгрывает из себя простачка, а сам ухитрился на стороне обзавестись столь пылкой поклонницей! Кто бы мог подумать, что за его скромным видом скрывается настоящий сердцеед.
Но если сама незваная гостья больше не докучала ему, то обитательницы терема Цветов и Луны — от именитых куртизанок до безвестных певичек из оркестра — упускать случая не желали. Они то и дело поддразнивали юношу. Все как одна дивились: надо же, такой тихий малый, вечно разыгрывает из себя простачка, а сам ухитрился на стороне обзавестись столь пылкой поклонницей! Кто бы мог подумать, что за его скромным видом скрывается настоящий сердцеед.
Когда к нему ластилась какая-нибудь из местных кокеток, она принималась манерно вздыхать, состраивать глазки и сладко ворковать:
Когда к нему ластилась какая-нибудь из местных кокеток, она принималась манерно вздыхать, состраивать глазки и сладко ворковать:
— Ой, братец Чжан, ну что же ты у нас такой слепец? Погляди кругом: в нашем тереме Цветов и Луны красавиц пруд пруди, к чему тебе искать кого-то на стороне? Может... обратишь взор на меня? Хи-хи-хи!
— Ой, братец Чжан, ну что же ты у нас такой слепец? Погляди кругом: в нашем тереме Цветов и Луны красавиц пруд пруди, к чему тебе искать кого-то на стороне? Может... обратишь взор на меня? Хи-хи-хи!
И девицы, собравшиеся поглазеть на веселье, заливались звонким смехом, стоило им увидеть, как бедный юноша заливается густой краской.
И девицы, собравшиеся поглазеть на веселье, заливались звонким смехом, стоило им увидеть, как бедный юноша заливается густой краской.
Разумеется, шутка, повторенная трижды, приедается, а уж когда ее твердят изо дня в день, она становится невыносимой. Для самого Синъяня этот нескончаемый щебет превратился в сущую пытку. Раньше на него никто не обращал внимания, теперь же он не мог выкроить и минуты покоя. И все же, забавляясь над юношей, девицы, видевшие неземную красоту Линъи-эр, втайне изумлялись. Им не верилось, что этот безвестный деревенский паренек сумел привлечь такую редкую красавицу. Дело было даже не в прелестном личике: по одному лишь благородному величию и манерам гостьи было ясно, что она не принадлежит к числу простых горожанок.
Разумеется, шутка, повторенная трижды, приедается, а уж когда ее твердят изо дня в день, она становится невыносимой. Для самого Синъяня этот нескончаемый щебет превратился в сущую пытку. Раньше на него никто не обращал внимания, теперь же он не мог выкроить и минуты покоя. И все же, забавляясь над юношей, девицы, видевшие неземную красоту Линъи-эр, втайне изумлялись. Им не верилось, что этот безвестный деревенский паренек сумел привлечь такую редкую красавицу. Дело было даже не в прелестном личике: по одному лишь благородному величию и манерам гостьи было ясно, что она не принадлежит к числу простых горожанок.
Любопытные кумушки пытались выведать у Синъяня подробности, но изворотливый малый всякий раз ловко уходил от ответа. Расспросы неизменно заходили в тупик, что ужасно злило расспрашивающих. Впрочем, обижаться на его скрытность было несправедливо: Синъянь и сам толком не понимал, кто она такая и откуда взялась. Коли сам блуждаешь впотьмах, как укажешь дорогу другим?
Любопытные кумушки пытались выведать у Синъяня подробности, но изворотливый малый всякий раз ловко уходил от ответа. Расспросы неизменно заходили в тупик, что ужасно злило расспрашивающих. Впрочем, обижаться на его скрытность было несправедливо: Синъянь и сам толком не понимал, кто она такая и откуда взялась. Коли сам блуждаешь впотьмах, как укажешь дорогу другим?
Нашлись и те, кто допытывался, как ему удалось одним ударом свалить того свирепого громилу. Но рассказать правду было выше его сил — она прозвучала бы слишком нелепо. Поэтому Синъянь лишь отшучивался, списывая всё на природную силу да праведный гнев.
Нашлись и те, кто допытывался, как ему удалось одним ударом свалить того свирепого громилу. Но рассказать правду было выше его сил — она прозвучала бы слишком нелепо. Поэтому Синъянь лишь отшучивался, списывая всё на природную силу да праведный гнев.
Женское любопытство, как известно, не знает границ, а к разного рода сплетням и слухам прекрасный пол питает врожденную слабость. В тереме Цветов и Луны женщин было пруд пруди, так что бедному Синъяню пришлось несладко. Ему только и оставалось, что держать оборону перед нескончаемой вереницей расспрашивающих. Уши у него буквально увяли от этого гомона. Больше всех усердствовала служанка Инъэр: она ходила за ним хвостиком с утра до вечера, настойчиво выведывая, какие отношения связывают его с той таинственной гостьей. И хотя Синъянь отличался кротким и терпеливым нравом, даже его ангельскому терпению приходил конец.
Женское любопытство, как известно, не знает границ, а к разного рода сплетням и слухам прекрасный пол питает врожденную слабость. В тереме Цветов и Луны женщин было пруд пруди, так что бедному Синъяню пришлось несладко. Ему только и оставалось, что держать оборону перед нескончаемой вереницей расспрашивающих. Уши у него буквально увяли от этого гомона. Больше всех усердствовала служанка Инъэр: она ходила за ним хвостиком с утра до вечера, настойчиво выведывая, какие отношения связывают его с той таинственной гостьей. И хотя Синъянь отличался кротким и терпеливым нравом, даже его ангельскому терпению приходил конец.
В тот день Синъянь кое-как отвязался от настырной Инъэр и остался один, уныло глядя на собственную тень. Сидя в тишине, он невольно углубился в воспоминания о той безумной ночи. И вдруг в его голове мелькнула мысль.
В тот день Синъянь кое-как отвязался от настырной Инъэр и остался один, уныло глядя на собственную тень. Сидя в тишине, он невольно углубился в воспоминания о той безумной ночи. И вдруг в его голове мелькнула мысль.
«Та капризная девица выбрала на удивление сложную мелодию, — размышлял он, — сразу видно, что она не из простых. Не учись я в свое время музыке у господина Цзи, опозорился бы на месте. С горем пополам я справился, но на самых трудных переходах пальцы едва слушались. Надо бы потренироваться на досуге... Постой-ка! Ну конечно!»
«Та капризная девица выбрала на удивление сложную мелодию, — размышлял он, — сразу видно, что она не из простых. Не учись я в свое время музыке у господина Цзи, опозорился бы на месте. С горем пополам я справился, но на самых трудных переходах пальцы едва слушались. Надо бы потренироваться на досуге... Постой-ка! Ну конечно!»
Синъянь встрепенулся, глаза его радостно блеснули.
Синъянь встрепенулся, глаза его радостно блеснули.
«Когда мы со старым даосом Цинхэ изгнали беса из скамьи в усадьбе Чжу, я ведь всерьез думал о том, чтобы направить силу Тайхуа на игру на флейте. С ее помощью можно было бы одолеть ту мудреную мелодию "Песнь Водяного Дракона", что подарил мне Повелитель Облаков! И как я только умудрился забыть об этом? Совсем закрутился в этой суматохе!»
«Когда мы со старым даосом Цинхэ изгнали беса из скамьи в усадьбе Чжу, я ведь всерьез думал о том, чтобы направить силу Тайхуа на игру на флейте. С ее помощью можно было бы одолеть ту мудреную мелодию "Песнь Водяного Дракона", что подарил мне Повелитель Облаков! И как я только умудрился забыть об этом? Совсем закрутился в этой суматохе!»
К этому времени юноша уже без тени смущения полагал, будто усердно совершенствует силу Тайхуа, о которой говорилось в трактатах «Закалка Духа» и «Превращение в Пустоту». И пускай он до сих пор не имел ни малейшего представления о настоящих методах самосовершенствования, в своих мыслях он мог тешить себя чем угодно — пока он не болтал об этом вслух, никто не поднял бы его на смех.
К этому времени юноша уже без тени смущения полагал, будто усердно совершенствует силу Тайхуа, о которой говорилось в трактатах «Закалка Духа» и «Превращение в Пустоту». И пускай он до сих пор не имел ни малейшего представления о настоящих методах самосовершенствования, в своих мыслях он мог тешить себя чем угодно — пока он не болтал об этом вслух, никто не поднял бы его на смех.
Эта догадка натолкнула его на великолепный способ сбежать от бесконечного щебетанья, терзавшего его последние дни.
Эта догадка натолкнула его на великолепный способ сбежать от бесконечного щебетанья, терзавшего его последние дни.
«А почему бы мне не отпроситься у тетушки Ся на пару дней под предлогом, что хочу навестить родителей на горе Лошадиное Копыто? — осенило его. — Там, в глуши, никто не помешает мне играть на флейте сколько душе угодно. Вот уж действительно, одним выстрелом двух зайцев! Просто благодать!»
«А почему бы мне не отпроситься у тетушки Ся на пару дней под предлогом, что хочу навестить родителей на горе Лошадиное Копыто? — осенило его. — Там, в глуши, никто не помешает мне играть на флейте сколько душе угодно. Вот уж действительно, одним выстрелом двух зайцев! Просто благодать!»
Мысль была настолько заманчивой, что медлить не хотелось ни секунды. Синъянь тут же сорвался с места и поспешил к тетушке Ся. Он вежливо объяснил ей, что соскучился по родителям и хочет проведать их, а заодно порепетировать на природе, где нет лишних ушей.
Мысль была настолько заманчивой, что медлить не хотелось ни секунды. Синъянь тут же сорвался с места и поспешил к тетушке Ся. Он вежливо объяснил ей, что соскучился по родителям и хочет проведать их, а заодно порепетировать на природе, где нет лишних ушей.
Хозяйка терема Цветов и Луны, тетушка Ся, еще после той памятной ночи, когда Синъянь одним ударом прогнал буяна, а затем парой слов выставил переодетую девицу, прониклась к нему глубоким уважением. Этот невзрачный паренек открылся ей с совершенно новой стороны. Разумеется, она не стала чинить препятствий и с легким сердцем отпустила его на пару дней.
Хозяйка терема Цветов и Луны, тетушка Ся, еще после той памятной ночи, когда Синъянь одним ударом прогнал буяна, а затем парой слов выставил переодетую девицу, прониклась к нему глубоким уважением. Этот невзрачный паренек открылся ей с совершенно новой стороны. Разумеется, она не стала чинить препятствий и с легким сердцем отпустила его на пару дней.
Получив заветное разрешение, Синъянь, точно вырвавшаяся на волю птица, подхватил ноты, бережно спрятал флейту и во весь дух припустил к горе Лошадиное Копыто.
Получив заветное разрешение, Синъянь, точно вырвавшаяся на волю птица, подхватил ноты, бережно спрятал флейту и во весь дух припустил к горе Лошадиное Копыто.
Добравшись до родного дома, он немного перевел дух и принялся помогать матери по хозяйству. За домашними хлопотами время пролетело незаметно, и сумерки укутали тихую окраину Жаочжоу, погружая гору Лошадиное Копыто в глубокую синеву.
Добравшись до родного дома, он немного перевел дух и принялся помогать матери по хозяйству. За домашними хлопотами время пролетело незаметно, и сумерки укутали тихую окраину Жаочжоу, погружая гору Лошадиное Копыто в глубокую синеву.
Наскоро поужинав, юноша предупредил родителей, заткнул за пояс любимую нефритовую флейту «Божественный Снег», спрятал за пазуху свиток с «Песнью Водяного Дракона» и отправился на вершину горы.
Наскоро поужинав, юноша предупредил родителей, заткнул за пояс любимую нефритовую флейту «Божественный Снег», спрятал за пазуху свиток с «Песнью Водяного Дракона» и отправился на вершину горы.
Осенняя ночь лишила гору Лошадиное Копыто ее пышного летнего убранства. Окутанные бледным, призрачным лунным светом, склоны казались пустынными и печальными. В придорожной траве, еще не чуя близких холодов, без устали стрекотали сверчки. Вдалеке темнели очертания хребтов, уходящих за горизонт. Холодный свет луны медленно блекнул, уступая место густым чернильным теням, сползавшим в низины. В безмолвии ночного леса таились неведомые опасности и вековые тайны природы.
Осенняя ночь лишила гору Лошадиное Копыто ее пышного летнего убранства. Окутанные бледным, призрачным лунным светом, склоны казались пустынными и печальными. В придорожной траве, еще не чуя близких холодов, без устали стрекотали сверчки. Вдалеке темнели очертания хребтов, уходящих за горизонт. Холодный свет луны медленно блекнул, уступая место густым чернильным теням, сползавшим в низины. В безмолвии ночного леса таились неведомые опасности и вековые тайны природы.
Поднявшись на вершину, Синъянь устроился на привычном месте — гладкой белой каменной плите. Он развернул ноты «Песнь Водяного Дракона», которую знал уже наизусть, скользнул по ней взглядом при блеклом свете луны и отложил в сторону. Поднеся к губам драгоценную флейту «Божественный Снег», юноша приготовился к испытанию. Он твердо решил проверить, сможет ли направить дремавшую в нем силу Тайхуа, струящуюся по жилам подобно вешней воде, чтобы исполнить эту неземную мелодию, чьи звуки выходили далеко за пределы человеческого слуха.
Поднявшись на вершину, Синъянь устроился на привычном месте — гладкой белой каменной плите. Он развернул ноты «Песнь Водяного Дракона», которую знал уже наизусть, скользнул по ней взглядом при блеклом свете луны и отложил в сторону. Поднеся к губам драгоценную флейту «Божественный Снег», юноша приготовился к испытанию. Он твердо решил проверить, сможет ли направить дремавшую в нем силу Тайхуа, струящуюся по жилам подобно вешней воде, чтобы исполнить эту неземную мелодию, чьи звуки выходили далеко за пределы человеческого слуха.
Вокруг царило безмолвие, нарушаемое лишь тихим стрекотом цикад...
Вокруг царило безмолвие, нарушаемое лишь тихим стрекотом цикад...
Пытаться сыграть музыку Повелителя Облаков с помощью капризной, неподвластной ему силы Тайхуа казалось жестом отчаяния. Но у Синъяня просто не оставалось выбора. Сыграть «Песнь Водяного Дракона» обычным способом было решительно невозможно — многие переходы и тональности в ней были непостижимы для человеческого уха.
Пытаться сыграть музыку Повелителя Облаков с помощью капризной, неподвластной ему силы Тайхуа казалось жестом отчаяния. Но у Синъяня просто не оставалось выбора. Сыграть «Песнь Водяного Дракона» обычным способом было решительно невозможно — многие переходы и тональности в ней были непостижимы для человеческого уха.
Чтобы понять это, стоит вкратце коснуться законов древней музыки. Традиционный звукоряд основывался на двенадцати тонах-люй и делился на пять основных звуков и два измененных. Двенадцать тонов — Хуанчжун, Далюй, Тайцу, Цзячжун, Гуси, Чжунлюй, Жуйбинь, Линьчжун, Ицзэ, Наньлюй, Ушэ, Инчжун — последовательно повышались в высоте. Если принять любой из этих двенадцати тонов за основной звук «гун», можно было получить восемьдесят четыре различных лада. Однако человеческий слух способен уловить лишь малую их часть, остальные же тональные переходы оставались недоступны смертным. Беда заключалась в том, что загадочный старец, назвавшийся Повелителем Облаков, наполнил свой свиток именно такими «немыми» созвучиями. Любой почтенный теоретик музыки, взглянув на эти записи, пренебрежительно фыркнул бы и назвал их нелепой бессмыслицей.
Чтобы понять это, стоит вкратце коснуться законов древней музыки. Традиционный звукоряд основывался на двенадцати тонах-люй и делился на пять основных звуков и два измененных. Двенадцать тонов — Хуанчжун, Далюй, Тайцу, Цзячжун, Гуси, Чжунлюй, Жуйбинь, Линьчжун, Ицзэ, Наньлюй, Ушэ, Инчжун — последовательно повышались в высоте. Если принять любой из этих двенадцати тонов за основной звук «гун», можно было получить восемьдесят четыре различных лада. Однако человеческий слух способен уловить лишь малую их часть, остальные же тональные переходы оставались недоступны смертным. Беда заключалась в том, что загадочный старец, назвавшийся Повелителем Облаков, наполнил свой свиток именно такими «немыми» созвучиями. Любой почтенный теоретик музыки, взглянув на эти записи, пренебрежительно фыркнул бы и назвал их нелепой бессмыслицей.
Но Синъянь, вопреки всякой логике, питал глубокое доверие к таинственному старцу и чувствовал, что тот не стал бы над ним насмехаться. И вот теперь, под покровом ясной и прохладной ночи на вершине горы Лошадиное Копыто, он вознамерился проверить, придет ли ему на помощь таинственная сила Тайхуа.
Но Синъянь, вопреки всякой логике, питал глубокое доверие к таинственному старцу и чувствовал, что тот не стал бы над ним насмехаться. И вот теперь, под покровом ясной и прохладной ночи на вершине горы Лошадиное Копыто, он вознамерился проверить, придет ли ему на помощь таинственная сила Тайхуа.
Увы, чуда не произошло. Юноша вновь столкнулся с прежней преградой. Сколько он ни взывал к этой знакомой и в то же время чуждой силе, струящейся подобно ручью, она словно испарилась, не оставив и следа. Синъянь наморщил лоб, силясь сосредоточиться, но все попытки были тщетны.
Увы, чуда не произошло. Юноша вновь столкнулся с прежней преградой. Сколько он ни взывал к этой знакомой и в то же время чуждой силе, струящейся подобно ручью, она словно испарилась, не оставив и следа. Синъянь наморщил лоб, силясь сосредоточиться, но все попытки были тщетны.
Поняв, что упрямством ничего не добиться, сметливый юноша оставил тщетные попытки. Он глубоко вздохнул, успокоил мысли и стал вспоминать те редкие мгновения, когда сила Тайхуа пробуждалась в нем сама собой. В первый раз это случилось томной летней ночью, когда он лениво созерцал бескрайний купол усыпанного звездами неба. Во второй — у подернутой дымкой речной глади, когда он завороженно любовался неземной, чистой красотой Цзюйин. В третий — в усадьбе Чжу, когда он зажмурился, покорно ожидая сокрушительного удара заколдованной скамьи...
Поняв, что упрямством ничего не добиться, сметливый юноша оставил тщетные попытки. Он глубоко вздохнул, успокоил мысли и стал вспоминать те редкие мгновения, когда сила Тайхуа пробуждалась в нем сама собой. В первый раз это случилось томной летней ночью, когда он лениво созерцал бескрайний купол усыпанного звездами неба. Во второй — у подернутой дымкой речной глади, когда он завороженно любовался неземной, чистой красотой Цзюйин. В третий — в усадьбе Чжу, когда он зажмурился, покорно ожидая сокрушительного удара заколдованной скамьи...
Размышляя об этом, он вспомнил само название силы — Тайхуа. В его памяти, словно яркие картинки, одна за другой начали всплывать обрывочные строки из трактата «Закалка Духа и Превращение в Пустоту»:
Размышляя об этом, он вспомнил само название силы — Тайхуа. В его памяти, словно яркие картинки, одна за другой начали всплывать обрывочные строки из трактата «Закалка Духа и Превращение в Пустоту»:
«Путь закалки духа зиждется на одном лишь деянии через недеяние».
«Путь закалки духа зиждется на одном лишь деянии через недеяние».
«Тот, у кого нет помыслов и нет деяний — глупец; тот, у кого нет помыслов, но есть деяние — следует естеству; тот, у кого есть помыслы и есть деяния — погряз в мирском».
«Тот, у кого нет помыслов и нет деяний — глупец; тот, у кого нет помыслов, но есть деяние — следует естеству; тот, у кого есть помыслы и есть деяния — погряз в мирском».
«Тот же, у кого есть помыслы, но нет деяний — равен небожителям».
«Тот же, у кого есть помыслы, но нет деяний — равен небожителям».
«Недеяние при закалке духа — это путь истинных бессмертных...»
«Недеяние при закалке духа — это путь истинных бессмертных...»
«Кажется, я понял...»
«Кажется, я понял...»
Словно яркая вспышка озарила его разум. Юноша тихо улыбнулся, ощутив, как в груди что-то дрогнуло.
Словно яркая вспышка озарила его разум. Юноша тихо улыбнулся, ощутив, как в груди что-то дрогнуло.
В то же мгновение его напряжение растаяло. Тело расслабилось, дыхание стало ровным и легким. И в этот чудесный миг стерлись границы: юноша, гора, вековые деревья, увядающая трава, плывущие облака и холодная луна слились в единое целое. Не нужно было спрашивать, откуда он пришел и куда держит путь. В бескрайнем сиянии небес и величии земли он просто занял свое законное место. А если бы кто-то спросил, почему всё сущее пребывает в таком согласии, ответ был бы прост: Небесный закон неизменен, а я следую своей природе.
В то же мгновение его напряжение растаяло. Тело расслабилось, дыхание стало ровным и легким. И в этот чудесный миг стерлись границы: юноша, гора, вековые деревья, увядающая трава, плывущие облака и холодная луна слились в единое целое. Не нужно было спрашивать, откуда он пришел и куда держит путь. В бескрайнем сиянии небес и величии земли он просто занял свое законное место. А если бы кто-то спросил, почему всё сущее пребывает в таком согласии, ответ был бы прост: Небесный закон неизменен, а я следую своей природе.
И стоило этому безмолвному диалогу завершиться, как в теле Чжан Синъяня сама собой зажурчала таинственная сила Тайхуа — легко и естественно, будто она дремала там испокон веков.
И стоило этому безмолвному диалогу завершиться, как в теле Чжан Синъяня сама собой зажурчала таинственная сила Тайхуа — легко и естественно, будто она дремала там испокон веков.
Почти неосознанно он поднес нефритовую флейту к губам и коснулся пальцами отверстий. И полилась музыка. В тот же миг звуки, доступные лишь небу, земле, ветру, облакам да самому юному даосу, поплыли над погруженной в сон горой. В этой мелодии уживались ледяное безмолвие и яростный бег горного потока. Она ширилась, накатывала волнами, заполняя собой все пространство под звездным небосводом.
Почти неосознанно он поднес нефритовую флейту к губам и коснулся пальцами отверстий. И полилась музыка. В тот же миг звуки, доступные лишь небу, земле, ветру, облакам да самому юному даосу, поплыли над погруженной в сон горой. В этой мелодии уживались ледяное безмолвие и яростный бег горного потока. Она ширилась, накатывала волнами, заполняя собой все пространство под звездным небосводом.
... Глубоко в чаще притаился охотник, решивший расставить силки под покровом темноты. Смертельный ужас сковал его тело: прямо перед ним замер тигр, приготовившийся к прыжку. Охотник уже мысленно попрощался с жизнью, как вдруг грозный хищник повел ушами, уловив в шелесте листвы неведомый звук. Он повернул свою огромную свирепую голову, вглядываясь в темноту, а затем, словно позабыв о легкой добыче, бесшумно развернулся и зашагал прочь. Охотник так и остался сидеть на земле, глядя вслед уходящему в ночную темень зверю и не веря своему спасению.
... Глубоко в чаще притаился охотник, решивший расставить силки под покровом темноты. Смертельный ужас сковал его тело: прямо перед ним замер тигр, приготовившийся к прыжку. Охотник уже мысленно попрощался с жизнью, как вдруг грозный хищник повел ушами, уловив в шелесте листвы неведомый звук. Он повернул свою огромную свирепую голову, вглядываясь в темноту, а затем, словно позабыв о легкой добыче, бесшумно развернулся и зашагал прочь. Охотник так и остался сидеть на земле, глядя вслед уходящему в ночную темень зверю и не веря своему спасению.
... В то же самое время на сонных улицах Жаочжоу один обнищавший бездельник решил поживиться чужим добром. Он ловко перемахнул через забор и мягко приземлился во дворе, довольный своей сноровкой. Но радость его тут же сменилась ужасом: прямо в тени у стены сидел огромный волкодав. Вор обомлел, у него подкосились колени, однако пес даже не подумал залаять. Напротив, он сидел не шевелясь, вытянув морду на восток, словно прислушиваясь к чему-то далекому.
... В то же самое время на сонных улицах Жаочжоу один обнищавший бездельник решил поживиться чужим добром. Он ловко перемахнул через забор и мягко приземлился во дворе, довольный своей сноровкой. Но радость его тут же сменилась ужасом: прямо в тени у стены сидел огромный волкодав. Вор обомлел, у него подкосились колени, однако пес даже не подумал залаять. Напротив, он сидел не шевелясь, вытянув морду на восток, словно прислушиваясь к чему-то далекому.
«Какая глупость! Это же просто каменное изваяние!»
«Какая глупость! Это же просто каменное изваяние!»
Облегченно вздохнув, воришка небрежно потрепал пса по голове. В то же мгновение тихий двор огласился яростным лаем. Завязалась нешуточная потасовка.
Облегченно вздохнув, воришка небрежно потрепал пса по голове. В то же мгновение тихий двор огласился яростным лаем. Завязалась нешуточная потасовка.
«Матушка моя, он настоящий!»
«Матушка моя, он настоящий!»
Этот отчаянный вопль еще долго эхом разносился над спящим Жаочжоу...
Этот отчаянный вопль еще долго эхом разносился над спящим Жаочжоу...
А юный музыкант на вершине горы, полностью растворившись в неизъяснимом блаженстве, не замечал ничего вокруг. Он не видел, как чистое прежде небо затягивают тяжелые грозовые тучи, как в вышине глухо рокочет гром, а ветвистые молнии, подобные огненным драконам, то и дело вспыхивают среди облаков.
А юный музыкант на вершине горы, полностью растворившись в неизъяснимом блаженстве, не замечал ничего вокруг. Он не видел, как чистое прежде небо затягивают тяжелые грозовые тучи, как в вышине глухо рокочет гром, а ветвистые молнии, подобные огненным драконам, то и дело вспыхивают среди облаков.
С далеких ущелий доносился завывающий ветер, напоминающий плач призраков.
С далеких ущелий доносился завывающий ветер, напоминающий плач призраков.
Снежно-белые узоры на изумрудном теле флейты «Божественный Снег» словно ожили. Они свивались и расходились в такт мелодии, скользя по драгоценному нефриту, будто крошечные драконы, резвящиеся в глубинах океана.
Снежно-белые узоры на изумрудном теле флейты «Божественный Снег» словно ожили. Они свивались и расходились в такт мелодии, скользя по драгоценному нефриту, будто крошечные драконы, резвящиеся в глубинах океана.
Вокруг плиты, на которой сидел Синъянь, собирались лесные звери. Они крались из чащи, ложились, садились, застывали в безмолвном почтении. Здесь были тигры и леопарды, медведи и волки, обезьяны, лисы и пугливые зайцы. Хищники сидели бок о бок со своей добычей, забыв о вражде и страхе. Все они, затаив дыхание, преданно смотрели на юношу, увлеченного игрой, и ни один зверь не вздрогнул от ослепительных молний и раскатов грома.
Вокруг плиты, на которой сидел Синъянь, собирались лесные звери. Они крались из чащи, ложились, садились, застывали в безмолвном почтении. Здесь были тигры и леопарды, медведи и волки, обезьяны, лисы и пугливые зайцы. Хищники сидели бок о бок со своей добычей, забыв о вражде и страхе. Все они, затаив дыхание, преданно смотрели на юношу, увлеченного игрой, и ни один зверь не вздрогнул от ослепительных молний и раскатов грома.
В эту ночь, подгоняемый могучей силой Тайхуа, Синъянь до конца исполнил древнюю «Песнь Водяного Дракона». Музыка лилась легко и свободно, торжествуя над законами земного мира.
В эту ночь, подгоняемый могучей силой Тайхуа, Синъянь до конца исполнил древнюю «Песнь Водяного Дракона». Музыка лилась легко и свободно, торжествуя над законами земного мира.
Однако по мере того как мелодия приближалась к финалу, Синъянь сквозь полузабытье ощутил неладное. Живительный источник силы в его теле начал иссякать. Поток становился все тоньше и слабее, и перед самым последним аккордом юноша с ужасом «увидел», что русло его полностью пересохло.
Однако по мере того как мелодия приближалась к финалу, Синъянь сквозь полузабытье ощутил неладное. Живительный источник силы в его теле начал иссякать. Поток становился все тоньше и слабее, и перед самым последним аккордом юноша с ужасом «увидел», что русло его полностью пересохло.
В то же мгновение дикая боль пронзила его до самых костей, словно тысячи раскаленных игл вонзились в плоть. Но куда страшнее было то, что его собственная жизненная сила, кровь и плоть начали неудержимо утекать в нефритовую флейту вслед за последними звуками угасающей мелодии. Он пытался прервать игру, но оцепенение сковало его тело — процесс было не остановить.
В то же мгновение дикая боль пронзила его до самых костей, словно тысячи раскаленных игл вонзились в плоть. Но куда страшнее было то, что его собственная жизненная сила, кровь и плоть начали неудержимо утекать в нефритовую флейту вслед за последними звуками угасающей мелодии. Он пытался прервать игру, но оцепенение сковало его тело — процесс было не остановить.
И вновь в этот роковой миг на помощь пришла загадочная белая плита на вершине горы Лошадиное Копыто.
И вновь в этот роковой миг на помощь пришла загадочная белая плита на вершине горы Лошадиное Копыто.
Когда юноша уже готовился к неминуемой гибели, от древнего камня, на который он опирался, хлынула могучая, неиссякаемая волна тепла. Эта спасительная энергия была ему слишком хорошо знакома — то была чистейшая сила Тайхуа.
Когда юноша уже готовился к неминуемой гибели, от древнего камня, на который он опирался, хлынула могучая, неиссякаемая волна тепла. Эта спасительная энергия была ему слишком хорошо знакома — то была чистейшая сила Тайхуа.
Благодаря этому нежданному дару великая «Песнь Водяного Дракона» завершилась идеальным, величественным созвучием.
Благодаря этому нежданному дару великая «Песнь Водяного Дракона» завершилась идеальным, величественным созвучием.
Едва последний звук замер в вышине, скопившиеся над горой грозовые тучи разродились ослепительной вспышкой. Огромная молния ударила прямо в юношу, пронзила его насквозь и мгновенно растаяла в земле, не причинив вреда.
Едва последний звук замер в вышине, скопившиеся над горой грозовые тучи разродились ослепительной вспышкой. Огромная молния ударила прямо в юношу, пронзила его насквозь и мгновенно растаяла в земле, не причинив вреда.
Оглушительный грохот сменился первозданной тишиной. Мир замер... и вдруг огромный белый камень за спиной Синъяня с тихим шорохом рассыпался в прах. Мельчайшая белая пыль взмыла в воздух, закружилась в безумном танце, точно лепестки дикой вишни на ветру или хлопья первого снега. А там, где только что возвышалась вековая глыба, теперь парил изящный древний меч, испуская мягкое, призрачное свечение...
Оглушительный грохот сменился первозданной тишиной. Мир замер... и вдруг огромный белый камень за спиной Синъяня с тихим шорохом рассыпался в прах. Мельчайшая белая пыль взмыла в воздух, закружилась в безумном танце, точно лепестки дикой вишни на ветру или хлопья первого снега. А там, где только что возвышалась вековая глыба, теперь парил изящный древний меч, испуская мягкое, призрачное свечение...
В одно мгновение века уходят прочь,
В одно мгновение века уходят прочь,
Десятилетье меч точил ты день и ночь.
Десятилетье меч точил ты день и ночь.
И пусть душой достигнешь вышней синевы,
И пусть душой достигнешь вышней синевы,
Милей сидеть на круче, полной тишины.
Милей сидеть на круче, полной тишины.
***
***
Конец второй книги романа «Бессмертный путь в мирской пыли»
Конец второй книги романа «Бессмертный путь в мирской пыли»
***
***
Книга третья. Светлая луна в объятиях: сон о трех жизнях
Книга третья. Светлая луна в объятиях: сон о трех жизнях
***
***
Вступление. Песнь хмельного века
Вступление. Песнь хмельного века
Над чьим мостом сияет круглая луна?
Над чьим мостом сияет круглая луна?
Под песнь и танец замирает вдруг душа.
Под песнь и танец замирает вдруг душа.
Окинешь пьяным взором пройденный простор —
Окинешь пьяным взором пройденный простор —
Сколько приливов смыло зелень древних гор?
Сколько приливов смыло зелень древних гор?

Комментарии

Загрузка...