Чжан Синъянь только-только припугнул ножом назойливого смутьяна Суня Шестипалого, избавив отца от его притязаний. Не успели отец с сыном обсудить случившееся, как со стороны торговых рядов раздался чей-то громкий, восхищенный возглас, обращенный к юноше.
Чжан Синъянь только-только припугнул ножом назойливого смутьяна Суня Шестипалого, избавив отца от его притязаний. Не успели отец с сыном обсудить случившееся, как со стороны торговых рядов раздался чей-то громкий, восхищенный возглас, обращенный к юноше.
Обернувшись, они увидели пожилого человека в простом буром халате. Тот как раз обходил лавку и направлялся прямо к ним. На вид незнакомец казался весьма почтенным старцем, однако лицо его пыхало здоровым румянцем, а голову покрывала копна иссиня-черных волос. Двигался он на удивление бодро и размашисто, шел твердым, уверенным шагом и совсем не нуждался в клюке. Сразу чувствовалось: этот почтенный муж знает толк в искусстве продления жизни.
Обернувшись, они увидели пожилого человека в простом буром халате. Тот как раз обходил лавку и направлялся прямо к ним. На вид незнакомец казался весьма почтенным старцем, однако лицо его пыхало здоровым румянцем, а голову покрывала копна иссиня-черных волос. Двигался он на удивление бодро и размашисто, шел твердым, уверенным шагом и совсем не нуждался в клюке. Сразу чувствовалось: этот почтенный муж знает толк в искусстве продления жизни.
Синъянь окинул его взглядом. Вспомнив о давешней похвале, он поспешил скромно ответить:
Синъянь окинул его взглядом. Вспомнив о давешней похвале, он поспешил скромно ответить:
— Ох, почтенный старец, вы слишком добры ко мне. Я ведь всего лишь припугнул уличного прохвоста, дело-то пустяковое.
— Ох, почтенный старец, вы слишком добры ко мне. Я ведь всего лишь припугнул уличного прохвоста, дело-то пустяковое.
Старик приподнял брови и добродушно рассмеялся:
Старик приподнял брови и добродушно рассмеялся:
— Ошибаешься, юноша! Я ведь стоял неподалеку и все видел. Стоило тому негодяю пристать к твоему отцу, как ты, не колеблясь ни мгновения, выхватил нож и пошел на таран. Это говорит о редкой быстроте ума и завидной решимости. Но что еще важнее — у кого ты забрал клинок? Тот прохожий хоть и выглядел бывалым воином, но черты его лица были мягкими, а лоб — гладким, без резких углов. Сразу видно: человек разумный, не склонный к безрассудному насилию. Люди с таким лицом обычно пытаются остановить ссору и призвать к благоразумию. Именно это дало тебе драгоценное время, чтобы разразиться угрозами и убедить того прохвоста в твоих кровожадных намерениях!
— Ошибаешься, юноша! Я ведь стоял неподалеку и все видел. Стоило тому негодяю пристать к твоему отцу, как ты, не колеблясь ни мгновения, выхватил нож и пошел на таран. Это говорит о редкой быстроте ума и завидной решимости. Но что еще важнее — у кого ты забрал клинок? Тот прохожий хоть и выглядел бывалым воином, но черты его лица были мягкими, а лоб — гладким, без резких углов. Сразу видно: человек разумный, не склонный к безрассудному насилию. Люди с таким лицом обычно пытаются остановить ссору и призвать к благоразумию. Именно это дало тебе драгоценное время, чтобы разразиться угрозами и убедить того прохвоста в твоих кровожадных намерениях!
От подобных речей Чжан Синъянь так и застыл с открытым ртом. Разыгрывая это представление, он действовал чисто интуитивно и даже не предполагал, что в его поступке кроется столь глубокий расчет. Но стоило выслушать старика, как он понял: в его рассуждениях была железная логика. Выбери он тогда какого-нибудь свирепого детину с перекошенной физиономией, тот из чистой любви к зуботычинам только подлил бы масла в огонь. Такой детина не стал бы никого удерживать, а просто сунул бы тесак в руку — дескать, режь! И как тогда прикажете выпутываться? Без этой спасительной паузы Синъянь не успел бы даже рта открыть для грозной тирады. Спектакль бы с треском провалился.
От подобных речей Чжан Синъянь так и застыл с открытым ртом. Разыгрывая это представление, он действовал чисто интуитивно и даже не предполагал, что в его поступке кроется столь глубокий расчет. Но стоило выслушать старика, как он понял: в его рассуждениях была железная логика. Выбери он тогда какого-нибудь свирепого детину с перекошенной физиономией, тот из чистой любви к зуботычинам только подлил бы масла в огонь. Такой детина не стал бы никого удерживать, а просто сунул бы тесак в руку — дескать, режь! И как тогда прикажете выпутываться? Без этой спасительной паузы Синъянь не успел бы даже рта открыть для грозной тирады. Спектакль бы с треском провалился.
Заметив, что юноша крепко задумался, бодрый старик самодовольно усмехнулся:
Заметив, что юноша крепко задумался, бодрый старик самодовольно усмехнулся:
— К тому же ты по одному лишь положению тела того бродяги сообразил, что перед тобой обычный трусливый лодырь, а вовсе не отчаянный головорез, готовый расстаться с жизнью. Проявить такую наблюдательность в долю секунды — это ли не чудо? Как мне, старику, не восхищаться тобой?
— К тому же ты по одному лишь положению тела того бродяги сообразил, что перед тобой обычный трусливый лодырь, а вовсе не отчаянный головорез, готовый расстаться с жизнью. Проявить такую наблюдательность в долю секунды — это ли не чудо? Как мне, старику, не восхищаться тобой?
— Ну что вы, мне даже неловко, — пробормотал Синъянь, хотя на душе у него потеплело.
— Ну что вы, мне даже неловко, — пробормотал Синъянь, хотя на душе у него потеплело.
Его отец, старый Чжан, был простым деревенским мужиком — бесхитростным и прямым как палка. Сколько ему ни объясняй тонкости уличных уловок, он лишь хлопал глазами, не понимая сути. А тут случайный прохожий разложил все по полочкам, да так красиво и точно! Сердце шестнадцатилетнего юноши готово было выпрыгнуть из груди от гордости.
Его отец, старый Чжан, был простым деревенским мужиком — бесхитростным и прямым как палка. Сколько ему ни объясняй тонкости уличных уловок, он лишь хлопал глазами, не понимая сути. А тут случайный прохожий разложил все по полочкам, да так красиво и точно! Сердце шестнадцатилетнего юноши готово было выпрыгнуть из груди от гордости.
Пока он предавался радости, старец вновь рассмеялся:
Пока он предавался радости, старец вновь рассмеялся:
— Пути наши пересеклись, и это добрый знак. Вы ведь еще не обедали? Позвольте мне стать вашим хозяином и пригласить на скромную трапезу. Что скажете?
— Пути наши пересеклись, и это добрый знак. Вы ведь еще не обедали? Позвольте мне стать вашим хозяином и пригласить на скромную трапезу. Что скажете?
Простодушный старый Чжан уже открыл было рот, чтобы вежливо отказаться, но старик не стал слушать возражений. Он бесцеремонно подхватил стоявшую на земле корзину с кроликами и бодрым шагом зашагал вдоль улицы.
Простодушный старый Чжан уже открыл было рот, чтобы вежливо отказаться, но старик не стал слушать возражений. Он бесцеремонно подхватил стоявшую на земле корзину с кроликами и бодрым шагом зашагал вдоль улицы.
Отцу и сыну ничего не оставалось, кроме как поспешить за ним. Синъянь, впрочем, ничуть не расстроился. Он только что лишился места в трактире «Рисовый Аромат» и ума не мог приложить, где раздобыть еды на обед, так что предложение незнакомца пришлось как нельзя кстати. Юноша довольно улыбнулся, но, засмотревшись по сторонам, едва не упустил благодетеля из виду. Тот, несмотря на почтенный возраст, мчался вперед быстрее ветра. Изумленный Синъянь охнул и побежал вприпрыжку, стараясь не отставать.
Отцу и сыну ничего не оставалось, кроме как поспешить за ним. Синъянь, впрочем, ничуть не расстроился. Он только что лишился места в трактире «Рисовый Аромат» и ума не мог приложить, где раздобыть еды на обед, так что предложение незнакомца пришлось как нельзя кстати. Юноша довольно улыбнулся, но, засмотревшись по сторонам, едва не упустил благодетеля из виду. Тот, несмотря на почтенный возраст, мчался вперед быстрее ветра. Изумленный Синъянь охнул и побежал вприпрыжку, стараясь не отставать.
Когда запыхавшиеся Чжаны наконец нагнали старика, тот уже стоял на пороге двухэтажного заведения. Синъянь поднял голову, перевел дух и остолбенел: перед ним красовалась вывеска, которую он знал до последнего гвоздя. Это был трактир «Рисовый Аромат» — то самое место, где он еще утром проливал слезы из-за несправедливого увольнения.
Когда запыхавшиеся Чжаны наконец нагнали старика, тот уже стоял на пороге двухэтажного заведения. Синъянь поднял голову, перевел дух и остолбенел: перед ним красовалась вывеска, которую он знал до последнего гвоздя. Это был трактир «Рисовый Аромат» — то самое место, где он еще утром проливал слезы из-за несправедливого увольнения.
Управляющий Лю, завидев вошедшего Синъяня с отцом, тут же насупился. Он решил, что упрямый малец вернулся клянчить свое жалованье, и уже набрал в грудь воздуха, чтобы прогнать попрошаек взашей. Но шедший впереди пожилой господин преградил ему путь и, указав на своих спутников, зычно приказал:
Управляющий Лю, завидев вошедшего Синъяня с отцом, тут же насупился. Он решил, что упрямый малец вернулся клянчить свое жалованье, и уже набрал в грудь воздуха, чтобы прогнать попрошаек взашей. Но шедший впереди пожилой господин преградил ему путь и, указав на своих спутников, зычно приказал:
— Эй, любезный! Нас трое. Подавай лучший столик у окна на втором этаже!
— Эй, любезный! Нас трое. Подавай лучший столик у окна на втором этаже!
Услышав, что его приняли за простого полового, управляющий Лю едва не задохнулся от возмущения. Его лицо пошло пятнами, но властный, не терпящий возражений тон незнакомца мгновенно остудил его пыл. Сразу стало ясно: перед ним важный господин, с которым шутки плохи. Мысленно проклиная этот день, Лю натянул на лицо подобострастную улыбку и угодливо проводил гостей наверх, усадив за лучший стол у окна.
Услышав, что его приняли за простого полового, управляющий Лю едва не задохнулся от возмущения. Его лицо пошло пятнами, но властный, не терпящий возражений тон незнакомца мгновенно остудил его пыл. Сразу стало ясно: перед ним важный господин, с которым шутки плохи. Мысленно проклиная этот день, Лю натянул на лицо подобострастную улыбку и угодливо проводил гостей наверх, усадив за лучший стол у окна.
Синъянь прекрасно помнил этот столик. Всего три дня назад здесь сидели юная принцесса Цзюйин и ее дядя Чэн. Глядя на знакомые стулья, юноша невольно вспомнил, как забавно девчушка облизывалась на блюдо со свиными ножками. Теплая, мечтательная улыбка сама собой скользнула по его губам. К несчастью, именно в этот момент на него покосился управляющий Лю.
Синъянь прекрасно помнил этот столик. Всего три дня назад здесь сидели юная принцесса Цзюйин и ее дядя Чэн. Глядя на знакомые стулья, юноша невольно вспомнил, как забавно девчушка облизывалась на блюдо со свиными ножками. Теплая, мечтательная улыбка сама собой скользнула по его губам. К несчастью, именно в этот момент на него покосился управляющий Лю.
Управляющий тут же пришел в ярость.
Управляющий тут же пришел в ярость.
«Ишь, лыбится, паршивец! — злобно подумал Лю. — Небось радуется, что меня, почтенного человека, за простого слугу приняли. Ну погоди у меня, негодяй!»
«Ишь, лыбится, паршивец! — злобно подумал Лю. — Небось радуется, что меня, почтенного человека, за простого слугу приняли. Ну погоди у меня, негодяй!»
Приняв заказ у бурого старца, Лю поспешил удалиться в задние комнаты. Он твердо вознамерился переодеться в свой самый дорогой шелковый халат, дабы никто больше не смел путать его с челядью.
Приняв заказ у бурого старца, Лю поспешил удалиться в задние комнаты. Он твердо вознамерился переодеться в свой самый дорогой шелковый халат, дабы никто больше не смел путать его с челядью.
Пока управляющий менял наряд, на столе быстро появились кушанья. Гостеприимный старец тут же принялся подливать хозяевам вина и подкладывать лучшие куски, призывая их не стесняться. Сам же он пил чарку за чаркой, храня при этом загадочное молчание.
Пока управляющий менял наряд, на столе быстро появились кушанья. Гостеприимный старец тут же принялся подливать хозяевам вина и подкладывать лучшие куски, призывая их не стесняться. Сам же он пил чарку за чаркой, храня при этом загадочное молчание.
Старый Чжан уплетал угощения за обе щеки, ни о чем не беспокоясь, но Синъянь не разделял его беспечности. Дождавшись, пока незнакомец осушит шестую чарку, юноша аккуратно положил палочки и вежливо спросил:
Старый Чжан уплетал угощения за обе щеки, ни о чем не беспокоясь, но Синъянь не разделял его беспечности. Дождавшись, пока незнакомец осушит шестую чарку, юноша аккуратно положил палочки и вежливо спросил:
— Почтенный старец, мы ведь едва знакомы. Позвольте узнать, почему вы столь щедры к моей скромной персоне? Неужто все дело в той пустяковой стычке с Шестипалым?
— Почтенный старец, мы ведь едва знакомы. Позвольте узнать, почему вы столь щедры к моей скромной персоне? Неужто все дело в той пустяковой стычке с Шестипалым?
— Ха-ха-ха! — оглушительно расхохотался старик, закинув голову.
— Ха-ха-ха! — оглушительно расхохотался старик, закинув голову.
Его громовой голос эхом раскатился по залу, заставив остальных посетителей удивленно обернуться.
Его громовой голос эхом раскатился по залу, заставив остальных посетителей удивленно обернуться.
— Хороший вопрос, мой юный друг! Но ты ошибаешься: наши души ведут беседу уже очень давно!
— Хороший вопрос, мой юный друг! Но ты ошибаешься: наши души ведут беседу уже очень давно!
— Вот как? — Синъянь наморщил лоб, тщетно пытаясь вспомнить, где мог пересечься с этим человеком. — Но ведь я вижу вас впервые...
— Вот как? — Синъянь наморщил лоб, тщетно пытаясь вспомнить, где мог пересечься с этим человеком. — Но ведь я вижу вас впервые...
— Будет тебе, не величай меня старцем, — благодушно отмахнулся собеседник. — Коли не погнушаешься, зови просто старшим братом. Наше знакомство состоялось вчера, неужто память уже подводит тебя?
— Будет тебе, не величай меня старцем, — благодушно отмахнулся собеседник. — Коли не погнушаешься, зови просто старшим братом. Наше знакомство состоялось вчера, неужто память уже подводит тебя?
— Вчера?
— Вчера?
Обычно сообразительный Синъянь растерялся. Он принялся мысленно перебирать события минувшего дня.
Обычно сообразительный Синъянь растерялся. Он принялся мысленно перебирать события минувшего дня.
«Так, вчера утром я дрых без задних ног на постоялом дворе Мира и Покоя в уезде Поян. В полдень отправился на остров Наньцзи, обедал в Обители на Воде — неужели этот старик сидел за соседним столом? Но в зале было пусто, я бы его точно запомнил! Или это случилось позже? Вчерашний день выдался безумным, такого вовек не забудешь... Может, он плыл на той расписной джонке? Нет, лица его я там не видел. Кто же он такой?»
«Так, вчера утром я дрых без задних ног на постоялом дворе Мира и Покоя в уезде Поян. В полдень отправился на остров Наньцзи, обедал в Обители на Воде — неужели этот старик сидел за соседним столом? Но в зале было пусто, я бы его точно запомнил! Или это случилось позже? Вчерашний день выдался безумным, такого вовек не забудешь... Может, он плыл на той расписной джонке? Нет, лица его я там не видел. Кто же он такой?»
Заметив его замешательство, старец лукаво прищурился:
Заметив его замешательство, старец лукаво прищурился:
— Острый ум, да короткая память! Вчера на озере Поян ты столь усердно воспевал мои былые подвиги перед честной публикой, да еще и стихами одарил на прощание. И как у тебя только повернулся язык заявить, что мы незнакомы?
— Острый ум, да короткая память! Вчера на озере Поян ты столь усердно воспевал мои былые подвиги перед честной публикой, да еще и стихами одарил на прощание. И как у тебя только повернулся язык заявить, что мы незнакомы?
Синъянь слушал его затаив дыхание, но ясности в голове не прибавилось. Вчерашняя буря на озере Поян напугала его до полусмерти, а последовавшее за ней чудесное видение окончательно лишило дара речи. Собственные поступки, совершенные до того, как небеса разверзлись, теперь казались ему смутным, зыбким сном.
Синъянь слушал его затаив дыхание, но ясности в голове не прибавилось. Вчерашняя буря на озере Поян напугала его до полусмерти, а последовавшее за ней чудесное видение окончательно лишило дара речи. Собственные поступки, совершенные до того, как небеса разверзлись, теперь казались ему смутным, зыбким сном.
Видя, что юноша все еще пребывает в прострации, старец не стал вдаваться в подробности, а лишь загадочно произнес:
Видя, что юноша все еще пребывает в прострации, старец не стал вдаваться в подробности, а лишь загадочно произнес:
— Древние мудрецы говаривали: «Коли добро творится с умыслом — нет за него награды; коли зло свершилось без умысла — нет за него кары». Твои поступки в эти дни, мой мальчик, и есть то самое истинное, бескорыстное добро!
— Древние мудрецы говаривали: «Коли добро творится с умыслом — нет за него награды; коли зло свершилось без умысла — нет за него кары». Твои поступки в эти дни, мой мальчик, и есть то самое истинное, бескорыстное добро!
При этих словах у Синъяня, который совсем недавно приложил руку к похищению уездного судьи и до сих пор мучился нечистой совестью, екнуло сердце. Он хотел было оправдаться, но старик, распаляясь все сильнее, перебил его:
При этих словах у Синъяня, который совсем недавно приложил руку к похищению уездного судьи и до сих пор мучился нечистой совестью, екнуло сердце. Он хотел было оправдаться, но старик, распаляясь все сильнее, перебил его:
— Защищать слабых и карать подлецов, не требуя ничего взамен — вот удел истинного мужа! Какая доблесть! За это стоит выпить!
— Защищать слабых и карать подлецов, не требуя ничего взамен — вот удел истинного мужа! Какая доблесть! За это стоит выпить!
С этими словами он опрокинул в себя очередную чарку, шумно крякнул и заговорил вновь:
С этими словами он опрокинул в себя очередную чарку, шумно крякнул и заговорил вновь:
— Как вспомню вчерашнее — душа поет! И помыслить не мог, что ты столь искусен в стихосложении. А строфа: «В хмелю прильну к луне над башней Чжоу Лана, и чистый голос флейты усыпит пещерного дракона»... Какова глубина! Какое изящество! Поистине великолепно, грех не выпить еще разок!
— Как вспомню вчерашнее — душа поет! И помыслить не мог, что ты столь искусен в стихосложении. А строфа: «В хмелю прильну к луне над башней Чжоу Лана, и чистый голос флейты усыпит пещерного дракона»... Какова глубина! Какое изящество! Поистине великолепно, грех не выпить еще разок!
Не успело затихнуть эхо его слов, как старец опрокинул еще две чарки кряду. Крепкое вино быстро ударило ему в голову, и он сделался на редкость словоохотливым:
Не успело затихнуть эхо его слов, как старец опрокинул еще две чарки кряду. Крепкое вино быстро ударило ему в голову, и он сделался на редкость словоохотливым:
— Вам обоим невдомек, но я люто ненавижу несправедливость! Терпеть не могу, когда праведники страдают, а негодяи пируют. Да... дивная строчка об усыплении дракона! Ради нее одной я просто обязан преподнести тебе, юноша, памятный дар!
— Вам обоим невдомек, но я люто ненавижу несправедливость! Терпеть не могу, когда праведники страдают, а негодяи пируют. Да... дивная строчка об усыплении дракона! Ради нее одной я просто обязан преподнести тебе, юноша, памятный дар!
К этому моменту хмельной старец захмелел окончательно. Его лицо раскраснелось, глаза заблестели, а в движениях появилась забавная неуклюжесть. Не дожидаясь ответа, он поднялся со стула и невнятно пробормотал:
К этому моменту хмельной старец захмелел окончательно. Его лицо раскраснелось, глаза заблестели, а в движениях появилась забавная неуклюжесть. Не дожидаясь ответа, он поднялся со стула и невнятно пробормотал:
— Погоди-ка... Дай погляжу, что у меня припасено в широких рукавах.
— Погоди-ка... Дай погляжу, что у меня припасено в широких рукавах.
Похоже, из дома он выбежал в спешке: старик долго и безуспешно шарил руками в складках своего одеяния. От усердия его раскрасневшееся лицо стало пунцовым.
Похоже, из дома он выбежал в спешке: старик долго и безуспешно шарил руками в складках своего одеяния. От усердия его раскрасневшееся лицо стало пунцовым.
Синъянь поспешил вмешаться:
Синъянь поспешил вмешаться:
— Прошу вас, не стоит беспокоиться. Я не совершил ничего выдающегося, чтобы принимать дары. К тому же я...
— Прошу вас, не стоит беспокоиться. Я не совершил ничего выдающегося, чтобы принимать дары. К тому же я...
Старик, обдав его густым винным перегаром, сердито махнул рукой и перебил:
Старик, обдав его густым винным перегаром, сердито махнул рукой и перебил:
— Разве может Повелитель Облаков бросать слова на ветер? Не суетись, малец, сейчас все найду!
— Разве может Повелитель Облаков бросать слова на ветер? Не суетись, малец, сейчас все найду!
Чжаны недоуменно переглянулись. Хмельной старик зажмурился и принялся что-то шептать под нос, раскачиваясь из стороны в сторону, точь-в-точь как деревенский колдун во время камлания.
Чжаны недоуменно переглянулись. Хмельной старик зажмурился и принялся что-то шептать под нос, раскачиваясь из стороны в сторону, точь-в-точь как деревенский колдун во время камлания.
— Ха-ха! Нашел! — внезапно воскликнул Повелитель Облаков, так бурно выражая радость, будто совершил великий подвиг. — Не подвела память старика! Не забыл-таки прихватить вещицу, которую не стыдно и хорошему человеку подарить. Полезная привычка, ничего не скажешь! Держи, юноша. Эта каменная флейта теперь твоя. Как раз под стать твоим стихам об усыплении дракона! Дивное совпадение!
— Ха-ха! Нашел! — внезапно воскликнул Повелитель Облаков, так бурно выражая радость, будто совершил великий подвиг. — Не подвела память старика! Не забыл-таки прихватить вещицу, которую не стыдно и хорошему человеку подарить. Полезная привычка, ничего не скажешь! Держи, юноша. Эта каменная флейта теперь твоя. Как раз под стать твоим стихам об усыплении дракона! Дивное совпадение!
Бормоча похвалы самому себе, он извлек из бездонного рукава изящную нефритовую флейту и бесцеремонно всучил ее юноше. Опасаясь, что пьяный даритель выронит драгоценный инструмент, Синъянь поспешно обхватил его пальцами.
Бормоча похвалы самому себе, он извлек из бездонного рукава изящную нефритовую флейту и бесцеремонно всучил ее юноше. Опасаясь, что пьяный даритель выронит драгоценный инструмент, Синъянь поспешно обхватил его пальцами.
Увидев, что подарок принят, старик просиял и хмельным, заплетающимся языком пробормотал:
Увидев, что подарок принят, старик просиял и хмельным, заплетающимся языком пробормотал:
— Вот это... по-нашему! Настоящему мужу негоже ломаться, точно девке на выданье!
— Вот это... по-нашему! Настоящему мужу негоже ломаться, точно девке на выданье!
Слова вежливого отказа застряли у Синъяня в горле. Он лишь глупо улыбнулся и уставился на флейту в своей руке.
Слова вежливого отказа застряли у Синъяня в горле. Он лишь глупо улыбнулся и уставился на флейту в своей руке.
Инструмент был выточен из безупречного, полупрозрачного нефрита. Лишенный малейших изъянов, он казался творением самой природы. На нежно-зеленом фоне проступали едва заметные снежно-белые прожилки, напоминающие утренний туман над весенними горными склонами. К отверстию на конце флейты крепилась алая шелковая кисть в форме цветка дикой сливы, которая изящно колыхалась от малейшего дуновения, подчеркивая благородную бледность камня.
Инструмент был выточен из безупречного, полупрозрачного нефрита. Лишенный малейших изъянов, он казался творением самой природы. На нежно-зеленом фоне проступали едва заметные снежно-белые прожилки, напоминающие утренний туман над весенними горными склонами. К отверстию на конце флейты крепилась алая шелковая кисть в форме цветка дикой сливы, которая изящно колыхалась от малейшего дуновения, подчеркивая благородную бледность камня.
Чуть выше свистка древними изящными иероглифами было вырезано название: «Божественный Снег». Эти два знака, начертанные уверенными, плавными штрихами, придавали флейте неповторимое очарование седой старины.
Чуть выше свистка древними изящными иероглифами было вырезано название: «Божественный Снег». Эти два знака, начертанные уверенными, плавными штрихами, придавали флейте неповторимое очарование седой старины.
Пока Синъянь любовался драгоценным даром, захмелевший старик вдруг хлопнул себя по лбу:
Пока Синъянь любовался драгоценным даром, захмелевший старик вдруг хлопнул себя по лбу:
— Голова моя дырявая, совсем из ума выжил! Видать, хмель и впрямь разум затуманил... Подарить флейту — все равно что накормить рыбой. А как же удочка? Кому нужна флейта без нот? Погоди, где же свиток...
— Голова моя дырявая, совсем из ума выжил! Видать, хмель и впрямь разум затуманил... Подарить флейту — все равно что накормить рыбой. А как же удочка? Кому нужна флейта без нот? Погоди, где же свиток...
Старик запнулся, силясь совладать с непослушным языком:
Старик запнулся, силясь совладать с непослушным языком:
— Книга... книга с нотами... Я ведь тоже должен был ее прихватить? Обожди, сейчас отыщу!
— Книга... книга с нотами... Я ведь тоже должен был ее прихватить? Обожди, сейчас отыщу!
Повелитель Облаков вновь зажмурился, что-то зашептал и с торжествующим видом извлек из рукава плоский предмет. Присмотревшись, Синъянь понял, что это древний манускрипт из плотного шелка. Темно-синяя обложка была украшена тиснеными драконьими узорами, напоминающими водоросли, а на белоснежном ярлыке красовались выведенные черной тушью иероглифы: «Песнь Водяного Дракона».
Повелитель Облаков вновь зажмурился, что-то зашептал и с торжествующим видом извлек из рукава плоский предмет. Присмотревшись, Синъянь понял, что это древний манускрипт из плотного шелка. Темно-синяя обложка была украшена тиснеными драконьими узорами, напоминающими водоросли, а на белоснежном ярлыке красовались выведенные черной тушью иероглифы: «Песнь Водяного Дракона».
Старик тут же всучил свиток Синъяню. Тот, боясь заляпать благородный шелк жирными пальцами, поспешно убрал его за пазуху. Даритель одобрительно кивнул, поднял чарку и весело провозгласил:
Старик тут же всучил свиток Синъяню. Тот, боясь заляпать благородный шелк жирными пальцами, поспешно убрал его за пазуху. Даритель одобрительно кивнул, поднял чарку и весело провозгласил:
— Ха-ха, любо-дорого смотреть! За эти дни я стал свидетелем твоей отваги, а взамен получил хвалебную оду. Третьего дня я помог тебе узреть ее истинный облик, а сегодня вручил флейту и ноты. Мой долг уплачен, и на душе теперь легко!
— Ха-ха, любо-дорого смотреть! За эти дни я стал свидетелем твоей отваги, а взамен получил хвалебную оду. Третьего дня я помог тебе узреть ее истинный облик, а сегодня вручил флейту и ноты. Мой долг уплачен, и на душе теперь легко!
— Уф, пожалуй, с вином пора завязывать, иначе совсем лыка вязать не буду! — старик нетвердой походкой поднялся со стула. — Ну, бывайте здоровы, а мне пора!
— Уф, пожалуй, с вином пора завязывать, иначе совсем лыка вязать не буду! — старик нетвердой походкой поднялся со стула. — Ну, бывайте здоровы, а мне пора!
Качаясь из стороны в сторону, он направился к выходу, хмельно бормоча под нос:
Качаясь из стороны в сторону, он направился к выходу, хмельно бормоча под нос:
— Эх, сколько бы ни было на свете героев... пройдут тысячи лет... и кто о них вспомнит?..
— Эх, сколько бы ни было на свете героев... пройдут тысячи лет... и кто о них вспомнит?..
— Эй, любезный! Сюда! Расплатиться пора! — гаркнул старик, призывая стоявшего неподалеку хозяина трактира.
— Эй, любезный! Сюда! Расплатиться пора! — гаркнул старик, призывая стоявшего неподалеку хозяина трактира.
Управляющий Лю к тому времени успел нарядиться в свой лучший парчовый халат и ни за что не хотел верить, что эти крики снова обращены к нему. Он усиленно крутил головой, делая вид, будто ищет слуг, как вдруг старик гаркнул на весь зал:
Управляющий Лю к тому времени успел нарядиться в свой лучший парчовый халат и ни за что не хотел верить, что эти крики снова обращены к нему. Он усиленно крутил головой, делая вид, будто ищет слуг, как вдруг старик гаркнул на весь зал:
— Чего глазами хлопаешь? Да-да, ты, в наряде шутовском! А ну иди сюда, деньги забирай!
— Чего глазами хлопаешь? Да-да, ты, в наряде шутовском! А ну иди сюда, деньги забирай!
Лю сдулся как проколотый пузырь. «Какое невезение!» — в сотый раз проклял он этот день, но, не смея перечить важному гостю, выдавил угодливую улыбку и подбежал к столу, подсчитывая стоимость обеда. Старик выслушал сумму, обдал его винными парами и бросил на стол увесистый слиток серебра:
Лю сдулся как проколотый пузырь. «Какое невезение!» — в сотый раз проклял он этот день, но, не смея перечить важному гостю, выдавил угодливую улыбку и подбежал к столу, подсчитывая стоимость обеда. Старик выслушал сумму, обдал его винными парами и бросил на стол увесистый слиток серебра:
— На, держи! Сдачу отдашь вот этому пареньку.
— На, держи! Сдачу отдашь вот этому пареньку.
Слиток в форме лошадиного копыта со звоном лег на дерево. Качаясь, даритель добавил:
Слиток в форме лошадиного копыта со звоном лег на дерево. Качаясь, даритель добавил:
— Ишь, вырядился, старый хрыч! Тряпки яркие, а ума — ни на грош. Тот малец, что у вас раньше работал, куда шустрее был!
— Ишь, вырядился, старый хрыч! Тряпки яркие, а ума — ни на грош. Тот малец, что у вас раньше работал, куда шустрее был!
С этими словами он заковылял к лестнице.
С этими словами он заковылял к лестнице.
— Почтенный старец! Осторожнее, ступеньки крутые! Позвольте, я вас провожу, — крикнул вслед Синъянь, беспокоясь, как бы мертвецки пьяный гость не пересчитал ребра на крутом спуске.
— Почтенный старец! Осторожнее, ступеньки крутые! Позвольте, я вас провожу, — крикнул вслед Синъянь, беспокоясь, как бы мертвецки пьяный гость не пересчитал ребра на крутом спуске.
Тот обернулся, осклабился и махнул рукой:
Тот обернулся, осклабился и махнул рукой:
— Ерунда! Я твердо стою на ногах, чай, не первый раз пью!
— Ерунда! Я твердо стою на ногах, чай, не первый раз пью!
И старик упрямо заковылял дальше. Синъянь уже дернулся было за ним, но дорогу ему преградил управляющий Лю:
И старик упрямо заковылял дальше. Синъянь уже дернулся было за ним, но дорогу ему преградил управляющий Лю:
— Куда намылился, паршивец? Тебе-то какое дело? Старик хитер как лис, ничего с ним не случится! На лучше, забери сдачу. Надо же, какому дураку счастье привалило... Ума не приложу, как тебе удалось развести этого богача на такие деньжищи!
— Куда намылился, паршивец? Тебе-то какое дело? Старик хитер как лис, ничего с ним не случится! На лучше, забери сдачу. Надо же, какому дураку счастье привалило... Ума не приложу, как тебе удалось развести этого богача на такие деньжищи!
Внезапно издевательский монолог управляющего оборвался на полуслове. Он застыл на месте, уставившись на серебро в своей руке, а затем медленно поднял глаза на бывшего слугу. Лица обоих выражали крайнее изумление.
Внезапно издевательский монолог управляющего оборвался на полуслове. Он застыл на месте, уставившись на серебро в своей руке, а затем медленно поднял глаза на бывшего слугу. Лица обоих выражали крайнее изумление.
Сдача, которую Лю только что бережно отсчитал, до последнего медного гроша совпадала с суммой жалованья, которое он сегодня утром бессовестно урезал у юноши!
Сдача, которую Лю только что бережно отсчитал, до последнего медного гроша совпадала с суммой жалованья, которое он сегодня утром бессовестно урезал у юноши!
Оба онемели от удивления. Но не успели они вымолвить ни слова, как со стороны лестничного пролета донеслось глухое «бум!», за которым последовал оглушительный грохот покатившегося кубарем тела.
Оба онемели от удивления. Но не успели они вымолвить ни слова, как со стороны лестничного пролета донеслось глухое «бум!», за которым последовал оглушительный грохот покатившегося кубарем тела.
Синъянь в ужасе обернулся. Его худшие опасения подтвердились: пьяный гость все-таки оступился и полетел вниз по ступеням.
Синъянь в ужасе обернулся. Его худшие опасения подтвердились: пьяный гость все-таки оступился и полетел вниз по ступеням.
Чертыхаясь про себя, юноша бросил ошеломленного хозяина заведения, схватил отца за руку и со всех ног бросился вниз.
Чертыхаясь про себя, юноша бросил ошеломленного хозяина заведения, схватил отца за руку и со всех ног бросился вниз.
Однако ни на первом этаже, ни на пороге трактира никого не оказалось. Синъянь выбежал на залитую солнцем улицу. Толпа прохожих шумела, сновала взад и вперед, повозки катились по мостовой, но таинственный старец, подаривший ему флейту и древнюю книгу, исчез без следа, словно растаял в воздухе...
Однако ни на первом этаже, ни на пороге трактира никого не оказалось. Синъянь выбежал на залитую солнцем улицу. Толпа прохожих шумела, сновала взад и вперед, повозки катились по мостовой, но таинственный старец, подаривший ему флейту и древнюю книгу, исчез без следа, словно растаял в воздухе...

Комментарии

Загрузка...