После столь бурного и полного тревог дня Чжан Синъянь и Цзюйин чувствовали себя совершенно опустошенными. К счастью, в рукавах у девушки уцелели кое-какие деньги. На них Синъянь нанял небольшую лодочку. Юноша взялся за весла, и хрупкое суденышко, рассекая подернутую закатным багрянцем гладь озера Поян, устремилось к северному берегу.
После столь бурного и полного тревог дня Чжан Синъянь и Цзюйин чувствовали себя совершенно опустошенными. К счастью, в рукавах у девушки уцелели кое-какие деньги. На них Синъянь нанял небольшую лодочку. Юноша взялся за весла, и хрупкое суденышко, рассекая подернутую закатным багрянцем гладь озера Поян, устремилось к северному берегу.
Размеренно взмахивая веслами, юноша невольно вспомнил, как еще прошлым вечером занимался ровно тем же самым на этом же озере. Не верилось, что не прошло и суток, а вокруг уже все переменилось. Ему казалось, будто с тех пор миновала целая вечность. Но, несмотря на все невзгоды и перенесенный страх, на душе у него было на удивление легко — ведь ему довелось узреть истинный лик Цзюйин, прекрасный, точно у сошедшей с небес небожительницы. Вновь вспомнив бушевавшую днем свирепую бурю, он невольно налег на весла сильнее. Сейчас Синъянь ни о чем не желал думать. Им владело лишь одно стремление — поскорее вернуться домой. Никогда прежде он так страстно не жаждал увидеть отца и матушку, с которыми раньше виделся каждый день.
Размеренно взмахивая веслами, юноша невольно вспомнил, как еще прошлым вечером занимался ровно тем же самым на этом же озере. Не верилось, что не прошло и суток, а вокруг уже все переменилось. Ему казалось, будто с тех пор миновала целая вечность. Но, несмотря на все невзгоды и перенесенный страх, на душе у него было на удивление легко — ведь ему довелось узреть истинный лик Цзюйин, прекрасный, точно у сошедшей с небес небожительницы. Вновь вспомнив бушевавшую днем свирепую бурю, он невольно налег на весла сильнее. Сейчас Синъянь ни о чем не желал думать. Им владело лишь одно стремление — поскорее вернуться домой. Никогда прежде он так страстно не жаждал увидеть отца и матушку, с которыми раньше виделся каждый день.
Цзюйин, примостившись на носу лодки, пониже надвинула бамбуковую шляпу, чтобы скрыть свое неземное лицо и не смущать праздных прохожих на берегу.
Цзюйин, примостившись на носу лодки, пониже надвинула бамбуковую шляпу, чтобы скрыть свое неземное лицо и не смущать праздных прохожих на берегу.
В отличие от простодушного Синъяня, мысли девушки были в полнейшем смятении. То она вспоминала, как чуть больше часа назад этот юноша беззаветно спасал ее среди бушующих волн, деля с ней жизнь и смерть, и тогда сердце ее наполнялось неизведанной, щемящей сладостью. Страха перед пережитой бурей не осталось и следа — его вытеснил трепет, глубокий и необъяснимый, от которого при одной лишь мысли сладко замирало все тело. То вдруг ее охватывала тревога: теперь, когда истинный облик раскрыт, ей, согласно уговору с отцом, следовало немедленно вернуться в Лоян. И даже если она попробует заупрямиться, дядя Цзун — человек суровый, упрямый и преданный лишь воле ее отца — все равно заставит ее подчиниться.
В отличие от простодушного Синъяня, мысли девушки были в полнейшем смятении. То она вспоминала, как чуть больше часа назад этот юноша беззаветно спасал ее среди бушующих волн, деля с ней жизнь и смерть, и тогда сердце ее наполнялось неизведанной, щемящей сладостью. Страха перед пережитой бурей не осталось и следа — его вытеснил трепет, глубокий и необъяснимый, от которого при одной лишь мысли сладко замирало все тело. То вдруг ее охватывала тревога: теперь, когда истинный облик раскрыт, ей, согласно уговору с отцом, следовало немедленно вернуться в Лоян. И даже если она попробует заупрямиться, дядя Цзун — человек суровый, упрямый и преданный лишь воле ее отца — все равно заставит ее подчиниться.
Прежде ее бы это ничуть не расстроило: еще до приезда в Жаочжоу праздное любопытство почти угасло. Но кто же знал, что в этом захолустном городке она встретит такого славного, забавного паренька? Всего за два-три дня в ее душе зародилась невидимая нить, связавшая ее с этими краями. Ей было невыносимо думать о разлуке с бескрайними водами озера Поян, с тихим Жаочжоу, с бедной, но такой уютной крестьянской избушкой у подножия горы... и с этим юношей, что так усердно греб сейчас.
Прежде ее бы это ничуть не расстроило: еще до приезда в Жаочжоу праздное любопытство почти угасло. Но кто же знал, что в этом захолустном городке она встретит такого славного, забавного паренька? Всего за два-три дня в ее душе зародилась невидимая нить, связавшая ее с этими краями. Ей было невыносимо думать о разлуке с бескрайними водами озера Поян, с тихим Жаочжоу, с бедной, но такой уютной крестьянской избушкой у подножия горы... и с этим юношей, что так усердно греб сейчас.
Смутившись собственных мыслей, Цзюйин робко скользнула взглядом по лицу Синъяня, но тот ничего не замечал, полностью поглощенный работой.
Смутившись собственных мыслей, Цзюйин робко скользнула взглядом по лицу Синъяня, но тот ничего не замечал, полностью поглощенный работой.
«А ведь жить так просто, как он, — это настоящее счастье...»
«А ведь жить так просто, как он, — это настоящее счастье...»
Мысль о неизбежной разлуке отозвалась в ее груди щемящей тоской.
Мысль о неизбежной разлуке отозвалась в ее груди щемящей тоской.
Пока девушка предавалась грустным размышлениям, лодка мерно скользила по искрящимся в закатных лучах водам. Глядя на эту тихую, безмятежную гладь, трудно было поверить, что всего час назад здесь бушевал настоящий ад, вздымались мутные пенистые валы и свистел ледяной ветер.
Пока девушка предавалась грустным размышлениям, лодка мерно скользила по искрящимся в закатных лучах водам. Глядя на эту тихую, безмятежную гладь, трудно было поверить, что всего час назад здесь бушевал настоящий ад, вздымались мутные пенистые валы и свистел ледяной ветер.
«Интересно, удалось ли остальным спастись с той расписной джонки, как и нам? Да и все, что произошло сегодня, так странно...»
«Интересно, удалось ли остальным спастись с той расписной джонки, как и нам? Да и все, что произошло сегодня, так странно...»
Смятение вновь овладело девушкой. Вглядываясь в подернутую дымкой озерную гладь, она невольно задумалась:
Смятение вновь овладело девушкой. Вглядываясь в подернутую дымкой озерную гладь, она невольно задумалась:
«По идее, чары сокрытия лика, сотворенные Цинь Дайчжао, не могли рассеяться от простого ливня. Почему же мой истинный облик вдруг открылся?»
«По идее, чары сокрытия лика, сотворенные Цинь Дайчжао, не могли рассеяться от простого ливня. Почему же мой истинный облик вдруг открылся?»
«Впрочем, оно и к лучшему... Пусть этот глупый Синъянь посмотрит! Может, теперь он перестанет думать, будто краше дочки лавочника Ли никого на свете нет?»
«Впрочем, оно и к лучшему... Пусть этот глупый Синъянь посмотрит! Может, теперь он перестанет думать, будто краше дочки лавочника Ли никого на свете нет?»
От этой мысли щеки Цзюйин вспыхнули румянцем, который в лучах закатного солнца сделал ее лицо еще прекраснее.
От этой мысли щеки Цзюйин вспыхнули румянцем, который в лучах закатного солнца сделал ее лицо еще прекраснее.
***
***
Желала того пассажирка или нет, но лодка наконец ткнулась носом в северный берег.
Желала того пассажирка или нет, но лодка наконец ткнулась носом в северный берег.
Они привязали чалку к прибрежной иве и ступили на сушу. Синъянь оглянулся назад: позади расстилалась бескрайняя туманная ширь.
Они привязали чалку к прибрежной иве и ступили на сушу. Синъянь оглянулся назад: позади расстилалась бескрайняя туманная ширь.
Повернувшись к Цзюйин, юноша нерешительно произнес:
Повернувшись к Цзюйин, юноша нерешительно произнес:
— Мне пора возвращаться домой. А ты... ты тоже?..
— Мне пора возвращаться домой. А ты... ты тоже?..
На этом полуслове он осекся, не зная, как продолжить.
На этом полуслове он осекся, не зная, как продолжить.
Девушка опустила голову и долго молчала. Широкие поля бамбуковой шляпы скрывали ее лицо, не позволяя затаившему дыхание юноше угадать ее чувства.
Девушка опустила голову и долго молчала. Широкие поля бамбуковой шляпы скрывали ее лицо, не позволяя затаившему дыхание юноше угадать ее чувства.
Наконец, словно приняв непростое решение, она тихо проговорила:
Наконец, словно приняв непростое решение, она тихо проговорила:
— Знаешь... мне бы очень хотелось еще разок отведать вашего соснового вина. Ты не против, Синъянь?
— Знаешь... мне бы очень хотелось еще разок отведать вашего соснового вина. Ты не против, Синъянь?
Пока молодые люди предавались робким чувствам, на северном берегу их уже давно поджидал кучер. Дядя Цзун провел здесь в томительном ожидании больше половины дня. Видя, какая буря разыгралась над озером, он едва находил себе место от беспокойства. И хотя проницательный дядя Чэн перед уходом советовал ему не волноваться, уверяя: «Лао Цзун, Цзюйин и этот юноша отмечены великой судьбой. Сами небеса оберегают их, и никакие земные невзгоды им не страшны, так что спи спокойно», — дядя Чэн все же не был бессмертным божеством. Наблюдая за буйством стихии, старый слуга содрогался от ужаса. Если бы с молодой госпожой что-то случилось, он не искупил бы своей вины и тысячей смертей!
Пока молодые люди предавались робким чувствам, на северном берегу их уже давно поджидал кучер. Дядя Цзун провел здесь в томительном ожидании больше половины дня. Видя, какая буря разыгралась над озером, он едва находил себе место от беспокойства. И хотя проницательный дядя Чэн перед уходом советовал ему не волноваться, уверяя: «Лао Цзун, Цзюйин и этот юноша отмечены великой судьбой. Сами небеса оберегают их, и никакие земные невзгоды им не страшны, так что спи спокойно», — дядя Чэн все же не был бессмертным божеством. Наблюдая за буйством стихии, старый слуга содрогался от ужаса. Если бы с молодой госпожой что-то случилось, он не искупил бы своей вины и тысячей смертей!
И вот, когда тревога кучера достигла предела, тучи над его душой рассеялись, точно земля после долгой засухи, омытая благодатным дождем. Вдалеке на озерной насыпи показались две фигуры. Одним был давешний паренек, а второй, несмотря на глубоко надвинутую шляпу, несомненно, была Цзюйин.
И вот, когда тревога кучера достигла предела, тучи над его душой рассеялись, точно земля после долгой засухи, омытая благодатным дождем. Вдалеке на озерной насыпи показались две фигуры. Одним был давешний паренек, а второй, несмотря на глубоко надвинутую шляпу, несомненно, была Цзюйин.
Облегченно выдохнув, дядя Цзун бросился им навстречу. Он собирался засыпать их вопросами, но, едва приблизившись, замер как вкопанный, лишившись дара речи.
Облегченно выдохнув, дядя Цзун бросился им навстречу. Он собирался засыпать их вопросами, но, едва приблизившись, замер как вкопанный, лишившись дара речи.
Сквозь полуприкрытые поля бамбуковой шляпы на него смотрело прекрасное, поистине неземное лицо молодой госпожи.
Сквозь полуприкрытые поля бамбуковой шляпы на него смотрело прекрасное, поистине неземное лицо молодой госпожи.
— Барышня, как же так... — придя в себя, робко вымолвил старик.
— Барышня, как же так... — придя в себя, робко вымолвил старик.
— Дядя Цзун, мы едем к Синъяню домой. Пожалуйста, приготовь повозку, — не дожидаясь расспросов, тихо, но твердо распорядилась Цзюйин. В ее голосе сквозила царственная властность, не терпящая возражений.
— Дядя Цзун, мы едем к Синъяню домой. Пожалуйста, приготовь повозку, — не дожидаясь расспросов, тихо, но твердо распорядилась Цзюйин. В ее голосе сквозила царственная властность, не терпящая возражений.
— Что ж... хорошо, — вздохнул старик.
— Что ж... хорошо, — вздохнул старик.
Он не решился перечить, усадил молодых людей в повозку, ухватился за вожжи и зычно крикнул:
Он не решился перечить, усадил молодых людей в повозку, ухватился за вожжи и зычно крикнул:
— Но-о, пошли!
— Но-о, пошли!
Экипаж тронулся, увозя их прочь от туманных вод Пояна к подножию горы Лошадиное Копыто, а над головами разгоралось багряное закатное небо.
Экипаж тронулся, увозя их прочь от туманных вод Пояна к подножию горы Лошадиное Копыто, а над головами разгоралось багряное закатное небо.
В полумраке кареты Синъянь украдкой поглядывал на прекрасную спутницу, и в его голове зароились тревожные мысли.
В полумраке кареты Синъянь украдкой поглядывал на прекрасную спутницу, и в его голове зароились тревожные мысли.
«Когда мы приедем, и отец с матушкой увидят, что прежняя Цзюйин вдруг превратилась в писаную красавицу, не примут ли они ее за какую-нибудь лисицу-оборотня или злого духа?»
«Когда мы приедем, и отец с матушкой увидят, что прежняя Цзюйин вдруг превратилась в писаную красавицу, не примут ли они ее за какую-нибудь лисицу-оборотня или злого духа?»
Коляска докатилась до подножия горы Лошадиное Копыто, когда небо уже усыпали яркие звезды.
Коляска докатилась до подножия горы Лошадиное Копыто, когда небо уже усыпали яркие звезды.
Старый Чжан с супругой не чаяли себя от радости, завидев сына, которого не было дома два дня. Но стоило им разглядеть вошедшую следом гостью, как оба застыли с разинутыми ртами, не в силах вымолвить ни слова.
Старый Чжан с супругой не чаяли себя от радости, завидев сына, которого не было дома два дня. Но стоило им разглядеть вошедшую следом гостью, как оба застыли с разинутыми ртами, не в силах вымолвить ни слова.
«Ну все, пропали! Точно решили, что это нечисть лесная!»
«Ну все, пропали! Точно решили, что это нечисть лесная!»
Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы поспешно все объяснить, как вдруг старики, заикаясь, выдохнули:
Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы поспешно все объяснить, как вдруг старики, заикаясь, выдохнули:
— Небожительница... Сама небожительница к нам спустилась!
— Небожительница... Сама небожительница к нам спустилась!
Синъянь с облегчением перевел дух. Слава богам, за демона ее никто не принял — напротив, сочли за сошедшую с небес фею.
Синъянь с облегчением перевел дух. Слава богам, за демона ее никто не принял — напротив, сочли за сошедшую с небес фею.
Когда родители немного пришли в себя, Синъянь торопливо пересказал им историю о снадобьях, скрывающих истинный лик, умолчав, впрочем, о пережитом на озере кошмаре, дабы не тревожить стариков.
Когда родители немного пришли в себя, Синъянь торопливо пересказал им историю о снадобьях, скрывающих истинный лик, умолчав, впрочем, о пережитом на озере кошмаре, дабы не тревожить стариков.
Выслушав объяснения, чета Чжан наконец все поняла. Эта невероятная красавица действительно оказалась той самой гостьей, что ночевала у них накануне. Осознав это, мать Синъяня ласково улыбнулась и покачала головой:
Выслушав объяснения, чета Чжан наконец все поняла. Эта невероятная красавица действительно оказалась той самой гостьей, что ночевала у них накануне. Осознав это, мать Синъяня ласково улыбнулась и покачала головой:
— Еще в первый день, едва я услышала твой голосок и заглянула в твои чистые глаза, сразу поняла: не бывать тебе простой крестьянкой вроде нас. И этот облик прекрасной девы подходит твоему нежному нраву куда лучше прежнего!
— Еще в первый день, едва я услышала твой голосок и заглянула в твои чистые глаза, сразу поняла: не бывать тебе простой крестьянкой вроде нас. И этот облик прекрасной девы подходит твоему нежному нраву куда лучше прежнего!
Цзюйин за свою жизнь слыхала немало изысканных похвал, а придворные книжники и вовсе слагали в ее честь витиеватые оды, но эти простые и искренние слова крестьянки тронули ее до глубины души. Девушка смущенно опустила взгляд:
Цзюйин за свою жизнь слыхала немало изысканных похвал, а придворные книжники и вовсе слагали в ее честь витиеватые оды, но эти простые и искренние слова крестьянки тронули ее до глубины души. Девушка смущенно опустила взгляд:
— Ну что вы, матушка, не стоит так хвалить меня. Я самая обыкновенная, куда мне до настоящих небожительниц...
— Ну что вы, матушка, не стоит так хвалить меня. Я самая обыкновенная, куда мне до настоящих небожительниц...
Когда первое потрясение улеглось, заботливая хозяйка, понимая, что путники проголодались, поспешила накрыть на стол. Дядю Цзуна тоже пригласили зайти и разделить с ними скромную трапезу — отведать домашнего соснового вина и сушеных лесных деликатесов.
Когда первое потрясение улеглось, заботливая хозяйка, понимая, что путники проголодались, поспешила накрыть на стол. Дядю Цзуна тоже пригласили зайти и разделить с ними скромную трапезу — отведать домашнего соснового вина и сушеных лесных деликатесов.
За ужином старый кучер сидел все таким же насупленным и молчаливым, лишь пригубливал чарку за чаркой. Хозяева решили, что он попросту нелюдим от природы, и не стали докучать ему расспросами. Цзюйин же, напротив, приветливо улыбалась и с удовольствием смаковала ароматное вино. В маленьком горном домике, надежно укрытом ночной прохладой, царило тепло и редкое, душевное согласие.
За ужином старый кучер сидел все таким же насупленным и молчаливым, лишь пригубливал чарку за чаркой. Хозяева решили, что он попросту нелюдим от природы, и не стали докучать ему расспросами. Цзюйин же, напротив, приветливо улыбалась и с удовольствием смаковала ароматное вино. В маленьком горном домике, надежно укрытом ночной прохладой, царило тепло и редкое, душевное согласие.
После ужина устроились спать так же, как и в прошлый раз. Только теперь место ушедшего дяди Чэна на соломенном тюфяке в комнате Синъяня занял угрюмый кучер Цзун.
После ужина устроились спать так же, как и в прошлый раз. Только теперь место ушедшего дяди Чэна на соломенном тюфяке в комнате Синъяня занял угрюмый кучер Цзун.
Измученный дневными невзгодами, юноша уснул едва ли не в ту же секунду, как коснулся подушки.
Измученный дневными невзгодами, юноша уснул едва ли не в ту же секунду, как коснулся подушки.
Среди ночи сквозь глубокий, тяжелый сон до него донеслись чьи-то приглушенные голоса. Сонливость мгновенно улетучилась, Синъянь распахнул глаза и сел на постели. В полумраке он заметил, что циновка напротив пуста — дядя Цзун исчез.
Среди ночи сквозь глубокий, тяжелый сон до него донеслись чьи-то приглушенные голоса. Сонливость мгновенно улетучилась, Синъянь распахнул глаза и сел на постели. В полумраке он заметил, что циновка напротив пуста — дядя Цзун исчез.
Удивленный юноша накинул на плечи халат и тихонько подошел к окну, откуда доносился неразборчивый шепот. В саду, залитом чистым серебряным светом луны, у деревянной изгороди стояли двое. Приглядевшись, он узнал Цзюйин и дядю Цзуна. Похоже, они о чем-то спорили.
Удивленный юноша накинул на плечи халат и тихонько подошел к окну, откуда доносился неразборчивый шепот. В саду, залитом чистым серебряным светом луны, у деревянной изгороди стояли двое. Приглядевшись, он узнал Цзюйин и дядю Цзуна. Похоже, они о чем-то спорили.
Опасаясь разбудить хозяев, они говорили очень тихо, почти неразличимо. Однако любопытство пересилило: Синъянь затаил дыхание и весь превратился в слух. До него долетали лишь обрывки фраз, но суть была ясна — старый слуга настаивал на немедленном возвращении, а девушка упиралась.
Опасаясь разбудить хозяев, они говорили очень тихо, почти неразличимо. Однако любопытство пересилило: Синъянь затаил дыхание и весь превратился в слух. До него долетали лишь обрывки фраз, но суть была ясна — старый слуга настаивал на немедленном возвращении, а девушка упиралась.
Из их шепота он сумел разобрать лишь отдельные слова: «мой господин», «договор», «драгоценное дитя», «не искупить вины», «завтра на рассвете», «отправляемся»...
Из их шепота он сумел разобрать лишь отдельные слова: «мой господин», «договор», «драгоценное дитя», «не искупить вины», «завтра на рассвете», «отправляемся»...
По их позам и жестам было видно, что правда на стороне кучера. Он говорил искренне, с глубокой преданностью и заботой, тогда как Цзюйин заметно робела, не находя весомых возражений. Судя по всему, ей придется уступить.
По их позам и жестам было видно, что правда на стороне кучера. Он говорил искренне, с глубокой преданностью и заботой, тогда как Цзюйин заметно робела, не находя весомых возражений. Судя по всему, ей придется уступить.
Синъянь, будучи малым сообразительным, быстро сложил в голове все части мозаики. Должно быть, отец Цзюйин перед тем, как отпустить дочь повидать мир, строго-настрого наказал дяде Чэну и дяде Цзуну: если чары сокрытия падут и ее истинное лицо откроется посторонним, путешествие должно немедленно завершиться. Сама девушка, вероятно, тоже дала такое обещание, иначе ее бы просто не отпустили из родного дома.
Синъянь, будучи малым сообразительным, быстро сложил в голове все части мозаики. Должно быть, отец Цзюйин перед тем, как отпустить дочь повидать мир, строго-настрого наказал дяде Чэну и дяде Цзуну: если чары сокрытия падут и ее истинное лицо откроется посторонним, путешествие должно немедленно завершиться. Сама девушка, вероятно, тоже дала такое обещание, иначе ее бы просто не отпустили из родного дома.
В подобном уговоре не было ничего удивительного. Мир за стенами родной обители суров и полон опасностей. С такой ослепительной красотой Цзюйин рисковала на каждом шагу. Теперь, когда ее маскировка исчезла, верный слуга не на шутку испугался за безопасность юной хозяйки и потому столь непреклонно требовал возвращения домой.
В подобном уговоре не было ничего удивительного. Мир за стенами родной обители суров и полон опасностей. С такой ослепительной красотой Цзюйин рисковала на каждом шагу. Теперь, когда ее маскировка исчезла, верный слуга не на шутку испугался за безопасность юной хозяйки и потому столь непреклонно требовал возвращения домой.
Поняв это, юноша почувствовал, как к сердцу подкатывает глухая тоска. Он молча вернулся к своей постели и лег, не раздеваясь. Вскоре голоса в саду окончательно стихли. Спустя некоторое время дверь тихонько скрипнула, и дядя Цзун, стараясь не шуметь, прокрался к своему тюфяку.
Поняв это, юноша почувствовал, как к сердцу подкатывает глухая тоска. Он молча вернулся к своей постели и лег, не раздеваясь. Вскоре голоса в саду окончательно стихли. Спустя некоторое время дверь тихонько скрипнула, и дядя Цзун, стараясь не шуметь, прокрался к своему тюфяку.
«Завтра на рассвете она уедет. Навсегда»
«Завтра на рассвете она уедет. Навсегда»
Хотя он с самого начала знал, что этот день придет, после этих коротких, но таких ярких дней, проведенных вместе, Синъяню казалось, будто у него отнимают часть души.
Хотя он с самого начала знал, что этот день придет, после этих коротких, но таких ярких дней, проведенных вместе, Синъяню казалось, будто у него отнимают часть души.
В ту ночь юноша так и не сомкнул глаз, ворочаясь с боку на бок до самого рассвета.
В ту ночь юноша так и не сомкнул глаз, ворочаясь с боку на бок до самого рассвета.
Следующее утро началось под звонкое пение птиц, разбудившее сонную деревню.
Следующее утро началось под звонкое пение птиц, разбудившее сонную деревню.
Упираясь взглядом в стол, все наспех позавтракали, и тут случилось то, чего Синъянь так сильно боялся и втайне надеялся избежать. Дядя Цзун, откашлявшись, обратился к хозяевам:
Упираясь взглядом в стол, все наспех позавтракали, и тут случилось то, чего Синъянь так сильно боялся и втайне надеялся избежать. Дядя Цзун, откашлявшись, обратился к хозяевам:
— Уважаемые супруги Чжан, моя госпожа и без того слишком долго задержалась в Жаочжоу, пришла пора возвращаться домой. В эти дни ваш славный сын не раз выручал нас, да и вы оказали нам великую честь своим гостеприимством. Мы с барышней безмерно благодарны вам за доброту. Прошу вас, примите эти скромные серебряные монеты в знак нашего почтения. Нам пора прощаться.
— Уважаемые супруги Чжан, моя госпожа и без того слишком долго задержалась в Жаочжоу, пришла пора возвращаться домой. В эти дни ваш славный сын не раз выручал нас, да и вы оказали нам великую честь своим гостеприимством. Мы с барышней безмерно благодарны вам за доброту. Прошу вас, примите эти скромные серебряные монеты в знак нашего почтения. Нам пора прощаться.
Чета Чжан, предвидевшая скорый отъезд гостей, не выказала удивления. Однако, будучи людьми простыми и благородными, они наотрез отказались от денег. Как бы ни нуждалась их семья, взять плату за радушие казалось им делом постыдным. В представлении старого Чжана и его супруги, накормить и обогреть гостя — священный долг хозяина. Взять за это деньги означало уподобиться корыстным трактирщикам.
Чета Чжан, предвидевшая скорый отъезд гостей, не выказала удивления. Однако, будучи людьми простыми и благородными, они наотрез отказались от денег. Как бы ни нуждалась их семья, взять плату за радушие казалось им делом постыдным. В представлении старого Чжана и его супруги, накормить и обогреть гостя — священный долг хозяина. Взять за это деньги означало уподобиться корыстным трактирщикам.
Пока они препирались, вмешалась сама Цзюйин. Мягким жестом велев дяде Цзуну убрать кошелек, она одарила хозяев теплой улыбкой:
Пока они препирались, вмешалась сама Цзюйин. Мягким жестом велев дяде Цзуну убрать кошелек, она одарила хозяев теплой улыбкой:
— Дядя Цзун, не нужно настаивать.
— Дядя Цзун, не нужно настаивать.
Повернувшись к чете Чжан, она продолжила:
Повернувшись к чете Чжан, она продолжила:
— Эти два дня пролетели незаметно лишь благодаря заботе и помощи вашего сына. Я безмерно счастлива, что встретила его. Позвольте мне на прощание подарить Синъяню небольшую памятную вещицу.
— Эти два дня пролетели незаметно лишь благодаря заботе и помощи вашего сына. Я безмерно счастлива, что встретила его. Позвольте мне на прощание подарить Синъяню небольшую памятную вещицу.
С этими словами девушка сняла с нежной, белой шеи изящный нефритовый амулет и протянула его юноше.
С этими словами девушка сняла с нежной, белой шеи изящный нефритовый амулет и протянула его юноше.
Этот поступок ошеломил всех присутствующих. Несмотря на кроткий голос девушки, в ее жесте сквозила такая царственная решимость, что никто не посмел возразить. Даже дядя Цзун, чье лицо сменило несколько оттенков от изумления и тревоги, так и не открыл рта, смиренно опустив голову.
Этот поступок ошеломил всех присутствующих. Несмотря на кроткий голос девушки, в ее жесте сквозила такая царственная решимость, что никто не посмел возразить. Даже дядя Цзун, чье лицо сменило несколько оттенков от изумления и тревоги, так и не открыл рта, смиренно опустив голову.
Синъянь бережно принял нефрит, все еще хранивший тепло девичьей кожи. Не проронив ни слова, он круто развернулся и бросился в дом.
Синъянь бережно принял нефрит, все еще хранивший тепло девичьей кожи. Не проронив ни слова, он круто развернулся и бросился в дом.
Озадаченные хозяева и гости переглянулись, но уже через мгновение юноша выбежал обратно. Зажимая что-то в ладони, он взволнованно заговорил, запинаясь от смущения:
Озадаченные хозяева и гости переглянулись, но уже через мгновение юноша выбежал обратно. Зажимая что-то в ладони, он взволнованно заговорил, запинаясь от смущения:
— Вот... это я вырезал вчера ночью. Хотел подарить тебе на память.
— Вот... это я вырезал вчера ночью. Хотел подарить тебе на память.
В его руках оказалась крошечная чарочка, выточенная из плотного бамбукового корня — точно такая же, какими девушка так восхищалась в их первую встречу.
В его руках оказалась крошечная чарочка, выточенная из плотного бамбукового корня — точно такая же, какими девушка так восхищалась в их первую встречу.
На стенках бамбукового кубка красовался простой рисунок, нацарапанный острием ножа: одинокий челн на речных волнах да едва заметные очертания далеких гор. Рядом красовалась старательно выведенная, но немного корявая надпись: «На память о Жаочжоу».
На стенках бамбукового кубка красовался простой рисунок, нацарапанный острием ножа: одинокий челн на речных волнах да едва заметные очертания далеких гор. Рядом красовалась старательно выведенная, но немного корявая надпись: «На память о Жаочжоу».
Пока удивленная Цзюйин рассматривала подарок, юноша искренне добавил:
Пока удивленная Цзюйин рассматривала подарок, юноша искренне добавил:
— Я резал ее ночью в саду, при свете луны. Работа вышла грубой, но мне очень хотелось, чтобы у тебя осталось хоть что-то на память о наших краях. Пожалуйста, прими ее.
— Я резал ее ночью в саду, при свете луны. Работа вышла грубой, но мне очень хотелось, чтобы у тебя осталось хоть что-то на память о наших краях. Пожалуйста, прими ее.
Его голос подрагивал от волнения, но в каждом слове сквозила неподдельная искренность.
Его голос подрагивал от волнения, но в каждом слове сквозила неподдельная искренность.
— Спасибо тебе. Она мне очень дорога, — тихо ответила Цзюйин.
— Спасибо тебе. Она мне очень дорога, — тихо ответила Цзюйин.
Бережно сжав чарочку в ладонях, она повернулась и медленно взошла на подножку экипажа.
Бережно сжав чарочку в ладонях, она повернулась и медленно взошла на подножку экипажа.
— Генерал Цзун, в путь, — проговорила она, и ее голос едва заметно дрогнул.
— Генерал Цзун, в путь, — проговорила она, и ее голос едва заметно дрогнул.
Застучали колеса, всхрапнул конь. Жаочжоу — тихий сонный городок, где она провела эти несколько незабываемых дней, — медленно таял вдали...
Застучали колеса, всхрапнул конь. Жаочжоу — тихий сонный городок, где она провела эти несколько незабываемых дней, — медленно таял вдали...
Одиноко сидя в карете, Цзюйин нежно поглаживала пальцами шероховатые стенки маленького бамбукового кубка. Вглядываясь в неровные строчки «На память о Жаочжоу», она больше не могла сдерживаться. Слезы, которые она с таким трудом подавляла все это время, наконец хлынули из ее прекрасных глаз...
Одиноко сидя в карете, Цзюйин нежно поглаживала пальцами шероховатые стенки маленького бамбукового кубка. Вглядываясь в неровные строчки «На память о Жаочжоу», она больше не могла сдерживаться. Слезы, которые она с таким трудом подавляла все это время, наконец хлынули из ее прекрасных глаз...
Плывут в лазури облака, листва сухая опадает,
Плывут в лазури облака, листва сухая опадает,
И веет осенью лихой.
И веет осенью лихой.
В горах безмолвных, в сумерках багряных,
В горах безмолвных, в сумерках багряных,
Дорожный экипаж уносится стрелой.
Дорожный экипаж уносится стрелой.
Но грусть-тоска, что грудь переполняет,
Но грусть-тоска, что грудь переполняет,
Сродни горе великой и немой, —
Сродни горе великой и немой, —
И разве крохотной повозке удержать
И разве крохотной повозке удержать
Всю тяжесть скорби этой неземной?..
Всю тяжесть скорби этой неземной?..
***
***
Конец первой книги «Бессмертного пути в мирской пыли»
Конец первой книги «Бессмертного пути в мирской пыли»
***
***
Книга вторая. Десять лет ковался меч
Книга вторая. Десять лет ковался меч
Песнь у зачина: Свободный дух
Песнь у зачина: Свободный дух
Зазвенит нефритовая флейта,
Зазвенит нефритовая флейта,
Помыслы у юноши чисты.
Помыслы у юноши чисты.
К чему безумцу предаваться грусти?
К чему безумцу предаваться грусти?
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...