Экипаж, везший троих путников, остановился на ровной площадке у самого подножия. Сойдя на землю, Чжан Синъянь повел дядю Чэна и Цзюйин вверх по склону своей родной горы Лошадиное Копыто.
Хотя эти места парень знал как свои пять пальцев, рассказывать ему было особо нечего — все легенды о небесном коне он уже выложил за завтраком в трактире. Да и названия здешних красот девчушка Цзюйин беззастенчиво угадывала с ходу. Не выдумывать же ему в дополнение к «Закатному багрянцу Лошадиного Копыта» какой-нибудь «Вечерний отблеск»? Это было бы совсем глупо и надуманно.
Конечно, можно было поведать о белом каменном ложе — приукрасить и во всех красках расписать то, что приключилось с ним здесь в одну из летних ночей. По правде говоря, случившееся тогда и без всяких прикрас выходило за рамки разумного, так что дядя Чэн с Цзюйин наверняка слушали бы его раскрыв рты.
Однако, помня о недавней утренней неудаче, Синъянь больше не надеялся, что ему поверят на слово. Расскажи он правду, это лишь погубило бы его репутацию в глазах спутников. Они ведь решат, что если прежде он хотя бы ссылался на древних мудрецов, то теперь и вовсе возомнил себя героем преданий! В лучшем случае его сочтут хвастуном, в худшем — полоумным. Поэтому наш юный проводник рассудил, что лучше прикусить язык.
На самом деле Синъянь был парнем неглупым и, сто раз обдумав все про себя, давно пришел к выводу: та удивительная ночь не была простым сновидением. И все же тайна эта казалась слишком невероятной, так что он не обмолвился о ней ни единым словом даже собственным родителям.
Погруженный в эти мысли, он и не заметил, как они вышли прямо к заветному валуну. Заметив, что молчание затянулось, юноша решил нарушить тишину:
— Посмотрите на этот камень. Как по-вашему, на что он похож? Верно, на кровать! Я частенько прихожу сюда в жару подремать — здесь так прохладно. Будь рядом раскидистое дерево, дающее тень, лучшего места для летнего полуденного сна и не сыскать!
Едва он договорил, Цзюйин уже взобралась на плиту и, покачиваясь на цыпочках, принялась устраиваться поудобнее, словно проверяя ложе на прочность. Но краем глаза Синъянь заметил кое-что странное: обычно невозмутимый дядя Чэн смотрел на этот белый камень как-то неестественно.
Мужчина обошел неприметный валун раз-другой, пристально вглядываясь в серые прожилки, и что-то тихо, едва слышно бормотал себе под нос.
Синъянь удивленно уставился на него.
«Неужто он так проникся моими словами? — озадачился парень. — Неужели прикидывает размеры и думает, как бы его выкопать да увезти?»
Но пока юноша предавался этим нелепым фантазиям, дядя Чэн вдруг замер. На его обычно бесстрастном лице проступило глубокое изумление.
Пока Синъянь пытался понять причину такой перемены, мужчина внезапно перевел на него этот пристальный, удивленный взгляд.
И, к вящему недоумению парня, дядя Чэн принялся точно так же обходить кругом его самого.
«Этот старик что, и меня за каменную глыбу принял?»
Синъянь совсем растерялся. Цзюйин, сидевшая на камне, тоже удивленно захлопала ресницами.
Заметив их замешательство, мужчина опомнился и поспешил объясниться, тепло улыбнувшись:
— Кхм... Простите старого. Просто мне вдруг показалось, что юный Чжан подобен этому белому камню — неотшлифованный самородок, таящий в себе чистейшее сияние. Поистине редкое сокровище!
«Значит, все-таки за строительный материал держит!» — мысленно усмехнулся Синъянь и показал кончик языка.
А Цзюйин радостно захлопала в ладоши:
— О надо же! Оказывается, Синъянь у нас скрытый талант!
Слова девчушки прозвучали так забавно, что парень не удержался и шутливо насупился на улыбающуюся проказницу.
Они побродили по окрестностям еще немного, и на этом их прогулка по горе Лошадиное Копыто подошла к концу.
После случая у камня дядя Чэн заметно переменился — от прежней вежливой холодности не осталось и следа, он стал относиться к юноше с неподдельным радушием.
«Неужто в белом камне опять проснулась какая-то чертовщина? — гадал Синъянь, искоса поглядывая на благообразное, внушающее уважение лицо спутника. — Иначе с чего бы этому степенному человеку так резко менять отношение?»
Смеркалось. По доброму совету Синъяня, который дядя Чэн охотно поддержал, гости решили заночевать у него дома. Кучера с повозкой оставили дожидаться внизу, у подножия холма.
Дом Синъяня состоял всего из трех скромных крытых соломой комнатушек. Хоть жили они бедно, матушка Чжан Ван-ши была женщиной прилежной и чистоплотной, так что в комнатах царил образцовый порядок. Родители парня славились гостеприимством: едва завидев на пороге гостей издалека, старый Чжан тут же достал кувшин домашнего соснового вина и наполнил чарку дяди Чэна, а хозяйка нарезала вяленого фазана, которого обычно берегли для особых случаев, и быстро обжарила его с лесными орехами — получилась отличная закуска.
Цзюйин с любопытством разглядывала скромное крестьянское убранство. Особенно ей приглянулся винный кубок, искусно вырезанный из бамбукового корня — она просто не желала выпускать его из рук.
На зеленовато-желтом боку чарки виднелся изящный, вырезанный ножом узор — веточка дикой орхидеи. Всего несколько простых штрихов, но сколько в них было жизни! Эта тонкая работа удивительно гармонировала с грубой простотой бамбука. Разумеется, сия изящная вещица была творением рук самого Синъяня. И когда матушка с гордостью рассказала об этом, в глазах юной гостьи промелькнуло искреннее восхищение талантом простого деревенского парня.
Глядя, как мужчины с удовольствием смакуют напиток, Цзюйин тоже не удержалась и захотела сделать глоток. Вино, приготовленное из сосновых орешков, собранных на горе Лошадиное Копыто, было некрепким и оставляло тонкое, освежающее послевкусие хвои. Заметив любопытный взгляд девушки, матушка Чжан переглянулась с дядей Чэном и плеснула ей на донышко бамбуковой чарки, ласково предупредив: пить нужно крошечными глотками, не торопясь сглатывать, чтобы не обжечь горло.
Девчушка послушно пригубила вино, подражая степенному дяде Чэну, покатала хвойную влагу на языке, распробовала мягкий, смолистый букет.
Похоже, пить ей раньше не приходилось. Хоть сосновое вино было легким, от пары глотков щеки гостьи вспыхнули нежным румянцем. В колеблющемся свете свечи она казалась невероятно хорошенькой — точь-в-точь распускающийся в лучах заката лотос, хрупкий и обворожительный.
«А ведь Цзюйин, если приглядеться, настоящая красавица...» — залюбовавшись ее румянцем, подумал Синъянь. На душе у него сделалось на редкость легко и поэтично. Годы учебы в Частной школе семьи Цзи дали о себе знать: пригубив вина, он негромко запел, слагая стихи на ходу:
«В тиши приюта горного пируем при свечах,»
Дыханье хвойного вина разносится впотьмах.
Дрожит свечи неверный свет в девической руке,
И отблеск чаши золотит вершины вдалеке.
Стихотворение произвело на слушателей совершенно разное впечатление.
Супруги Чжан лишь улыбнулись — они давно привыкли к странным песнопениям сына. И хоть смысла ученых слов они не понимали, но радовались, что плата за обучение в Частной школе семьи Цзи не пропала даром: вишь, какую складную штуку выдал!
Дядя Чэн, напротив, изумленно вскинул брови. Он посмотрел на юношу, которого еще недавно считал ветреным хвастуном, совсем иными глазами. А Цзюйин, сразу смекнув, кому посвящены эти строки, зарделась еще пуще.
— Ну и чепуха, — смущенно пробормотала она, но на губах ее играла счастливая улыбка, делая девчушку еще прелестнее.
Матушка Чжан все это время ухаживала за гостями, подливая вино и подкладывая еду, и лишь когда все насытились, присела с краю стола поужинать сама.
Когда пришло время ложиться, Цзюйин выделили отдельную комнатку, дядю Чэна устроили вместе с Синъянем, а хозяева дома постелили себе солому прямо на глиняном полу в кухне.
Вскоре из угла, где спал гость, раздалось ровное дыхание — старик быстро уснул. Но Синъянь никак не мог сомкнуть глаз. Он ворочался с боку на бок, глядя на серебристый лунный свет, струящийся сквозь щели в ставнях, и думал, что весь этот удивительный день похож на чудесный сон.
Стоило ему закрыть глаза, как он вновь ощущал то мимолетное, случайное прикосновение в повозке. Сердце сладко замирало, а в мыслях сами собой всплывали заученные в школе строки из «Книги песен»:
«В повозку девица со мной садилась,»
Лицом прелестна, как цвет гибискуса.
Взмахнет крылами — летит, как птица,
Звенят нефриты на пояске.
Она, прекрасная дева Мэн Цзян,
Мила душою, лицом бела...
Впервые в жизни скучные, казалось бы, классические каноны показались Синъяню такими живыми и близкими!
«А ведь она и правда очень милая...»
Убаюканный этими приятными мыслями, юноша наконец погрузился в безмятежный сон.
Тем временем в соседней комнатке Цзюйин устроилась на чистом соломенном тюфяке, поверх которого было заботливо наброшено теплое покрывало из пушистых лисьих шкур. Возле простой глиняной подушки лежали тяжелые железные ножницы для самообороны — должно быть, их оставила матушка Чжан на случай ночных страхов.
«Какая заботливая женщина», — тепло подумала Цзюйин.
За день она изрядно утомилась, да и сосновое вино приятно кружило голову. Натянув на себя мягкий мех, под далекие крики ночных птиц и шелест листвы за окном девочка погрузилась в глубокий сон.
На следующее утро Синъянь проснулся от звонкого щебета птиц. Постель дяди Чэна напротив уже пустовала. Юноше стало неловко залеживаться: он быстро натянул одежду, зачерпнул из кадки свежей родниковой воды и принялся умываться.
Уже заканчивая, он услышал за дверью заливистый смех Цзюйин, переплетавшийся с веселым писком. Собрав волосы в узел, Синъянь вышел во двор посмотреть, чему так радуется гостья.
Оказалось, девчушка пристроилась на полянке перед хижиной с ковшиком в руках и увлеченно сыпала что-то под ноги пушистым желтым комочкам, забавно подражая квохтанью наседки. Маленькие цыплята, вылупившиеся всего несколько дней назад, с писком бегали вокруг нее.
— Синъянь, иди скорее сюда! Посмотри, какие они хорошенькие! Точно пуховые шарики! — радостно закричала Цзюйин, заметив его.
Глядя на ее восторг, юноша невольно улыбнулся.
«Вот ведь городская неженка, простых цыплят никогда не видела. Стоило так шуметь?»
Впрочем, ее искренняя радость была заразительной, и Синъянь подошел ближе.
Однако, заглянув в деревянный ковш в ее руках, парень вмиг переменился в лице. Он побледнел, сделал шаг вперед и резко, почти грубо выхватил ковш у нее из рук:
— А ну отдай!
Цзюйин даже растерялась. Она захлопала глазами и невинно предложила:
— Да на, возьми! Хочешь тоже покормить?
Но, передавая ковш, она заметила, как исказилось лицо Синъяня. Он смотрел на нее со странной смесью обиды, злости и щемящей тоски.
— Синъянь, что с тобой? — робко спросила она. — Ты... злишься на меня?
— Нет, ничего, — сквозь зубы процедил юноша, стараясь не смотреть ей в глаза.
— Врешь ты все! Точно злишься! И я знаю, что это из-за меня... Ну скажи, что я сделала не так? — Голос девочки задрожал, а на глаза навернулись слезы.
— Эй, только не плачь! Ну ладно, ладно, скажу я тебе! — Синъянь совсем растерялся от ее слез и выложил все как на духу: — Ты хоть понимаешь, чем кормишь этих цыплят? Это же отборный белый рис! Моему отцу приходится сутками пропадать в горах, пробираться сквозь буреломы, чтобы добыть дичь и выменять в городе хоть горсть риса. Мы сами его почти не едим, бережем для гостей! Матушка варит кашу только по особым случаям. Обычно мы едим горькую лебеду да дикое просо — сухую, дрянную крупу, которую ты, небось, и в глаза не видела. Думаешь, мне нравится? А деваться некуда. Наша земля на горе Лошадиное Копыто бесплодна, всего урожая едва хватает, чтобы заплатить налоги. Если бы я не гнул спину в трактире «Рисовый аромат», о Частной школе семьи Цзи мне пришлось бы забыть навсегда!
— Мы цыплят кормим рубленой сорной травой, которую мать собирает по оврагам. Рис для нас — сокровище, а ты его под ноги бросаешь! Этот ковш мама, должно быть, приготовила, чтобы сварить вам на завтрак жидкую кашицу. По правде говоря, это мне радоваться надо: если бы не вы, я бы чистой рисовой каши еще сто лет не видал. В последний раз я ел ее месяца два назад...
Наболело. Говоря все это, Синъянь сам не заметил, как перешел на крик, а закончив, лишь горько и безнадежно усмехнулся.
И его можно было понять. В окрестностях Жаочжоу заливных рисовых полей почти не держали, лесные дары стоили гроши, а зерно ценилось на вес золота. Семья Чжан едва сводила концы с концами. Отец ухаживал за крошечным бесплодным садом да клочком дикого ячменя на каменистом склоне, а в свободное время уходил на промысел, чтобы выменять добычу на щепотку риса. Настоящую кашу в их доме варили редко. Обычно матушка Чжан целыми днями бродила по лесам, собирая семена диких трав, которые потом толкла в тяжелой ступе, чтобы приготовить пресную, вязкую кашицу.
Высказав все, что лежало на сердце, Синъянь немного остыл. Ему стало совестно за свою вспышку. Но раз уж девчонка сама требовала объяснений, дело можно было считать закрытым.
Однако Цзюйин вдруг закрыла лицо руками и горько разрыдалась:
— Прости меня... Пожалуйста, прости!
У парня от этого плача душа ушла в пятки. Он испуганно зашептал:
— Да ладно тебе, ну прервись! Я же все объяснил, чего ты опять ревешь? Услышит дядя Чэн — решит, что я тебя обидел!
— Да не... не в тебе дело, — всхлипывала она, размазывая слезы по щекам. — Я сама виновата... Глупая... Мне так стыдно!
— Ах ты негодник! Опять за свое? Зачем девчушку до слез довел? — Раздался строгий голос. Дядя Чэн так и не появился, зато из дома с тазом для стирки вышла матушка Чжан.
Цзюйин, сгорая от стыда, поспешно утерла слезы и принялась путано объяснять хозяйке, что Синъянь ни в чем не виноват — это она сама по незнанию сглупила и скормила дорогой рис птицам.
Выслушав искренние извинения гостьи, простая женщина лишь всплеснула руками. Толково говорить она не умела, а потому лишь без конца повторяла, что никакой обиды не держит, и сердито зыркала на притихшего сына.
Синъянь и сам понимал, что погорячился. Чтобы загладить вину, он не нашел ничего лучшего, кроме как пообещать: сегодня он снова будет сопровождать их и покажет самые красивые места.
Услышав это, Цзюйин наконец повеселела и улыбнулась сквозь слезы:
— Вот и отлично! И не вздумай передумать! Я ведь на самом деле послушная, просто правда не знала... Ты ведь больше не сердишься на меня?
Синъянь поспешно отмахнулся:
— Да ну тебя, давно забыли!
— Я и представить не могла, как вам тяжело живется... — негромко отозвалась Цзюйин, и в ее глазах снова заблестели слезинки.
— Так, если опять заревешь, я точно рассержусь! — шутливо пригрозил парень.
Эта маленькая ссора и примирение сделали то, чего не смогли бы добиться долгие вежливые разговоры: незаметно для самих себя молодые люди стали гораздо ближе друг другу.

Комментарии

Загрузка...