Ещё мгновение назад герцог Аньго сокрушался, что жена подвела его, а в следующее — под взглядом Шэнь Линьюя он онемел. Попрёки, обвинения, сожаления — всё вмиг исчезло, злобная ярость мелькнула и погасла, остались только безразличие и защитную реакцию.
Его супруга, наблюдавшая, как меняется его лицо, насмешливо сказала:
— Посмел сделать, но не смеешь отвечать? Всё на меня валишь. Это я, что ли, хожу в Тайный совет? Это я стою в Зале Золотого Феникса? Ты что, не знаешь, какой я человек? Презираешь меня, думаешь, у меня волосы длинные, а ум короткий? Так зачем же слушал меня, необразованную дурёху? Сам принял решение — не вздумай на меня валить!
Герцог Аньго сказал:
— Сейчас ли об этом говорить? Всё равно имущество конфисковали — надо ли ещё решать, кто больше виноват, кто меньше? Если бы ты не подменила А Инь и Чжэньсяня...
Супруга герцога Аньго не стала слушать, как он бесконечно повторяет одно и то же.
Шэнь Линьюй тоже — он сильно ударил пальцем по лезвию меча, раздался звон.
— Что вы бранитесь? — он указал подбородком на Чжан Чжэньли. — Из вас троих господин Чжан ещё ни слова не сказал. Когда всё по порядку выясните, у вас будет время набрасываться друг на друга. Перед рассветом Управление усмирения как раз конфисковало тот дом господина Чжана в Южном городе.
Услышав это, герцог Аньго нахмурился, супруга его приняла равнодушный вид, а Чжан Чжэньли не выказал особого удивления.
Шэнь Линьюй, видя это, продолжал:
— Нашли другие счета «Баоюаня», правда, книги за несколько лет оказались сожжены, как раз те, что меня больше всего интересовали.
Супруга герцога Аньго вдруг повысила голос:
— Это Управлению усмирения не повезло, меня не в чём винить!
Если князь скажет, что не получил желаемого и не признает договорённость с ней — она останется в большом убытке.
— Не волнуйтесь, — Шэнь Линьюй сделал знак Юаньцзиню. — Ночь не прошла даром, кое-какие трофеи есть.
Вскоре Юаньцзин внес и поставил перед Чжан Чжэньли все те свитки.
Шэнь Линьюй показал жестом, чтобы Чжан Чжэньли открыл:
— Господин Чжан, взгляните, не узнаёте?
На самом деле, когда эти свитки положили перед Чжан Чжэньли, его лицо уже побагровело. Свои вещи он узнавал. Он страстно любил каллиграфию — не только писать, но и всё, что с ней связано. Коллекционировал каллиграфические прописи, ценил хорошие письменные принадлежности и даже был большим мастером в наклейке свитков. Хорошую каллиграфию или картину, чтобы она хранилась долго, нужно хорошо наклеить. С тех пор как он сам взялся за это, он всегда клеил свитки сам. У этих свитков и валы, и шнурки были тщательно им подобраны. Безусловно, у него было много работ в разных стилях и разных годов. Но то, ради чего князь счёл нужным показать их ему, легко было угадать.
Он развернул их — один за другим, все были выполнены в стиле Цзинь.
— Где вы это взяли? — спросил Шэнь Линьюя Чжан Чжэньли, сдерживая внутреннюю бурю и гнев. — В том доме в Южном городе?
— Господин Чжан не верит? — возразил Шэнь Линьюй. — Если бы Управление усмирения смогло бы найти подобные улики где-то ещё, мне бы не пришлось так стараться с каллиграфическим собранием.
Чжан Чжэньли, похоже, согласился с этим доводом.
Герцог Аньго, нахмурившись, спросил:
— Ты же говорил, что всё сжёг?
— Да, — ответил Чжан Чжэньли, просмотрев все свитки. — Я видел, как они превратились в пепел. Я думал, что тогда разобрал и сжёг всё. Кто же знал...
Его каллиграфических работ было действительно слишком много, трудно было запомнить, сколько всего было написано в стиле Цзинь. В тот день, когда он их перебирал и сжигал, ему показалось, что чего-то не хватает, но он не был уверен — то ли забыл, то ли положил в резиденции герцога. Теперь он понял — не забыл.
Чжан Чжэньли перевёл взгляд на герцога Аньго.
Увидев, что Чжан Чжэньли смотрит на него с подозрением, герцог Аньго, помимо удивления, выказал недовольство:
— Ты что на меня смотришь? Думаешь, это я их спрятал и перенёс в Южный город?
Чжан Чжэньли промолчал, но его сомнение было очевидным. В его голове снова и снова всплывали слова Лу Нянь: «Не окажешься ли ты тем самым козлом отпущения?»
Герцог Аньго, видя это, почувствовал прилив крови и, схватившись за сердце, сказал:
— Твоя тётушка обезумела, но ты-то можешь не сходить с ума?
Обезумевшая тётушка холодно усмехнулась.
— Зачем бы мне их прятать? Какую выгоду я получу, если предам тебя? — заговорил герцог Аньго с чувством, он показал на спокойно сидящего Шэнь Линьюя и с досадой сказал: — Он ясно даёт понять, что хочет погубить всю нашу семью. Если я попытаюсь пожертвовать частью, чтобы спасти целое, он согласится? Мы оба знаем, какова цель Управления усмирения, и не станем надеяться на счастливую случайность. Он собрал нас здесь и говорит: «откройте душу», — а на самом деле хочет, чтобы мы грызлись и подозревали друг друга! Это его владения, он здесь хозяин. Мы все пляшем под его дудку. Неужели я по своей воле хочу рассказывать о супруге великого наставника, о счетах и свитках? Меня просто вынудили! Чжэньли, это ты должен понимать.
Чжан Чжэньли слушал его длинные рассуждения, его пальцы легко скользили по свиткам. Да. Раз уж дело дошло до этого, никто уже не надеется на случайность. Князь конфисковал имущество и посмел пригласить их сесть и поговорить — значит, настроен добить до конца. Дядя не спасётся, кого бы он ни предал.
Но обстоятельства меняются. До того, как Управление усмирения по приговору без предварительного доклада окружило резиденцию и конфисковало имущество, кто бы мог подумать, что князь примет такие жёсткие меры? Даже имея перед глазами пример резиденции графа Синьнина, можно ли сравнивать выскочек без корней, семью Хуан, с наследуемой из поколения в поколение резиденцией герцога Аньго? Дядя никак не ожидал. Дядя всё ещё грезил о том, чтобы подать государю доклад с самоосуждением и вымолить у него снисхождение! Имея такие мечты, как же было не подыскать козла отпущения? В конце концов, нужно было дать князю какие-то объяснения, нельзя было позволить Управлению усмирения трудиться впустую.
Подумав об этом, Чжан Чжэньли приподнял веки и неприязненно сказал:
— Не то чтобы я желал подозревать дядю, но кому же ещё, как не вам, собирать эти свитки и переносить в тот дом?
— Глупец! Ты просто глупец! — герцог Аньго не выдержал и встал.
Рядом стоял Юаньцзин, поэтому передвигаться герцог Аньго мог лишь в очень ограниченных пределах — только кружить по половице.
— Чжэньли, с тех пор как я взял тебя к себе, прошло тридцать лет. Могу сказать без зазрения совести, что относился к тебе как к родному сыну. В детстве заставлял тебя учиться, вырос — помогал устроиться. Ты на чиновничьем поприще шёл гладко. Не погрешу против истины, если скажу, что приложил к этому и умение, и старание. Я никогда тебя не обижал, относился к тебе так хорошо, что даже твоя тётушка, поддавшись на провокации, поверила, будто ты мой родной сын! Моя совесть чиста! Раньше ты был хорош и оправдывал мои труды. Но в последнее время... Сначала ты допрашивал меня о твоём происхождении, теперь подозреваешь, что ради самосохранения я нарочно тебя предал. Я, право... я просто... Я так разочарован! Как ты мог меня так разочаровать? Как я мог воспитать тебя таким! Не знаешь благодарности, не понимаешь чувств! Так попираешь и предаёшь мою отеческую любовь? Ты не оправдал моих надежд! Я так неудачлив: старая жена мне не верит, племянник не верит...
Герцог Аньго повторял одно и то же, каждое слово было пронизано болью. Чжан Чжэньли, глядя на его хорошо отрепетированное выступление, спросил:
— Я уже говорил: вы воспитывали меня не из любви к искусству, а потому что Чжэньсянь — полное ничтожество! Сегодня, даже если резиденция герцога Аньго чудом устоит, когда она перейдёт в его руки, потеряв меня, который всё за ним прибирал и устраивал, ему суждено разорить её! Кем вы меня всё это время считали? Собакой?
Когда эти слова, срывающие все маски, были произнесены, герцог Аньго уже не мог продолжать самоуничижаться:
— Даже у собаки больше совести, чем у тебя!
Услышав это, Чжан Чжэньли от гнева рассмеялся, утратив прежнее спокойствие, и, вне себя от ярости, заколотил по столу:
— Подмену детей устроила тётушка, клевету на великого наставника Цзиня организовали вы, на провокации поддалась А Инь, бестолковым слепнем был Чжэньсянь — ваша семейка доведёт до разорения титул резиденции герцога Аньго, а вы обвиняете меня? Вы говорите, что я не ваш сын. Так как же на самом деле погибли мои родители? Поехали возжигать благовония, и экипаж сорвался с обрыва? В тот день не было ни чьих-то поминок, ни большого буддийского праздника. Они и не были такими уж набожными, чтобы каждый день читать сутры. Зачем они поехали в горы жечь благовония?
Герцога Аньго от этих вопросов затрясло:
— Ты сошёл с ума! Я вижу, ты сошёл с ума! Как ты можешь задавать такие вопросы?! Твой отец — мой родной младший брат, единоутробный. Неужели я стал бы вредить ему?
Чжан Чжэньли не обращал внимания на герцога Аньго, он впился взглядом в супругу герцога Аньго. Та отвела глаза, вся какая-то неловкая.
— Это вы, — догадался Чжан Чжэньли. — Почему?
Невольно в голове возник голос Лу Нянь: «Трудно предположить, что даже до младшего брата и его жены она могла бы добраться». Чжан Чжэньли был с этим полностью согласен, но сейчас его словно осенило — он знал ответ.
— У вас совесть была нечиста! — отчеканил Чжан Чжэньли. — Вы подумали, что мои родители раскрыли вашу аферу с подменой детей или ваши убийства наложницы Вэнь и других наложниц и сыновей наложниц, вот вы и решили довести дело до конца! Жестокая! Никто из нас не сравнится с вами в жестокости! Я должен был понять это ещё в тот день в «Гуанкэлае». Вы говорили о госпоже Цэнь: у той на руках две жизни, но почему бы ей не прикончить и Лу Нянь. Потому что вы сами такая. У вас на руках жизни. Если убивать, то всех, пощады не будет!
Супруга герцога Аньго стиснула зубы. Чжан Чжэньли указал на неё и сказал герцогу Аньго:
— Вот она — ваша жена! Вот она — другая собака, которую вы вырастили! Она у нас молодец! Она кусает тех, кого хочет, не важно, есть у вас с ними вражда или нет! Она загрызла вашего родного младшего брата, загрызла других ваших сыновей наложниц, которые, возможно, не были такими никчёмными, как Чжэньсянь, лишила вас полезной законной дочери, накликала на вас сегодняшнее Управление усмирения, которое непременно погубит всю вашу семью! Прекрасно, просто прекрасно!
Чжан Чжэньли захлопал в ладоши, его насмешка и гнев были уже неудержимы.
— Я не оправдал ваших надежд? Когда вы захотели сделать меня козлом отпущения, вы уже ничего мне не должны. Теперь, когда я узнал правду о смерти своих родителей, так это вы с женой остались мне должны!
Герцог Аньго было не до разговоров с Чжан Чжэньли, он выпучил глаза на старуху:
— Это ты? Это правда ты! Род Чжан проклят, я накликал беду, женившись на такой губительнице! Не надо было мне тогда смягчаться, когда ваш род Хань пал, не надо было вас спасать! А ты в итоге вот как со мной! Убила моего сына, убила моего брата! Злодейка!
С этими словами герцог Аньго протянул руки, чтобы схватить супругу за шею.
Юаньцзин, с быстрым глазом и лёгкой рукой, под визг супруги герцога заломил руки герцога за спину и усадил его обратно на стул. Герцог Аньго не мог вырваться и, услышав, как Шэнь Линьюй ударяет по лезвию меча в знак предупреждения, прекратил попытки.
— Видите, открыть душу полезно — сразу всё прояснилось. Лучше, чем на том свете спорить, — Шэнь Линьюй был, судя по всему, весьма доволен результатом.
Обычно на допросах людей разводят по разным местам, чтобы они не могли дополнить показания друг друга и сговориться. Сегодняшний подход был противоположным, но можно сказать, что в этой семье друг от друга слишком много утаивали. Стоило пробить одну брешь, пусть даже совсем не связанную с делом о колдовских куклах, как, разгорячившись и перебивая друг друга, люди начинали выкрикивать всё, что накипело.
Шэнь Линьюй взглянул на герцога Аньго, который трясся от злости и, казалось, вот-вот взорвётся, и спросил:
— Господин герцог говорит, что эти свитки подложили не вы? Тогда кто же? Кто мог тайком собрать эти вещи, которые господин Чжан ни за что не отдал бы?
— Не знаю! — процедил герцог Аньго. — Это вам, князь, у меня надо спрашивать. А ту записку — проследили вы до конца?
Шэнь Линьюй улыбнулся:
— Вы так великодушны, что и я плачу вам тем же. Та записка отправилась в северный городской квартал Тайсинфан. А что до этих свитков — слуга, что присматривал за домом, говорит, что тот был жаден до денег, припрятал их, чтобы потом перепродать.
Чжан Чжэньли первым откликнулся:
— Сплошная ложь! Если бы у него хватило смелости продавать, за многие годы, что он один присматривал за домом, он бы уже давно нажил себе состояние. К тому же, зная, что резиденцию герцога Аньго окружили, почему он не сбежал, а остался дожидаться ареста? Мог бы взять из дома какие-нибудь ценные безделушки, положить в карман — и хватило бы на несколько десятков лет спокойной жизни.
— Я согласен с господином Чжаном, — кивнул Шэнь Линьюй. — Я велел проверить: у того человека есть дети, но они исчезли. Раньше он играл по-маленькому, проигрывал немного, крал из кладовой что-то неприметное и продавал. Господин Чжан, при всей своей внимательности, не мог бы заметить. Но недавно он вдруг начал играть по-крупному, влез в долги по самые уши. Чтобы расплатиться, ему пришлось бы продать что-то по-настоящему ценное.
Дыхание Чжан Чжэньли перехватило. Он понял, что имел в виду Шэнь Линьюй. Кто-то, стоящий за спиной, нарочно спровоцировал слугу и, взяв в заложники его детей, добился того, чтобы получить эти свитки, которые можно было использовать как «улики». Но...
— Хорошо же вы всё рассчитали, князь! — сказал Чжан Чжэньли. — Вы прекрасно знаете, что есть кто-то ещё, но сначала заставляете меня направить остриё на дядю.
— Нельзя так говорить. Кто знает, может, заложников держит герцог Аньго? — Шэнь Линьюй пропустил его сарказм мимо ушей. — Конечно, господин Чжан должен меня поблагодарить: если бы не предыдущие манёвры, не удалось бы разжечь ваши чувства — откуда бы вы узнали правду о гибели ваших родителей? Тридцать лет — где бы вы узнали правду, если бы её не признался сам убийца?
Чжан Чжэньли с горечью рассмеялся. Эти схема была даже сложнее, чем у Лу Нянь!
— А теперь, — продолжал Шэнь Линьюй, — касательно квартала Тайсинфан — нет ли у кого-нибудь новых соображений?
Говоря это, он снова взглянул на герцога Аньго:
— Я, конечно, человек настойчивый, но тот человек — коварный и трусливый, к тому же он добивает упавших. Неужели вам приятно, что он пожинает плоды чужого труда?

Комментарии

Загрузка...