Холодный свет луны заливал комнату. Супруга герцога Аньго кивнула:
— Само собой, моё предложение будет достойным.
Шэнь Линьюй, наблюдая за её неестественным выражением, «доброжелательно» предупредил:
— Если слишком часто говорить неправду, то, когда скажешь правду, никто не поверит. Раз уж в конце концов всё равно придётся сказать правду, не стоит, госпожа герцогиня, создавать лишние трудности ни нам, ни себе.
Услышав это, супруга герцога Аньго похолодела и инстинктивно потерла руки. Она и вправду собиралась начать с обмана. Но раз князь прямо указал на это, врать уже неудобно.
Пальцы её вцепились в собственные предплечья, и она проговорила:
— Пришлось взяться за великого наставника Цзиня потому... потому что супруга великого наставника, похоже, догадалась о происхождении А Инь и Чжэньсяня.
Этот ответ был для Шэнь Линьюя неожиданным. Удивление мелькнуло и исчезло, он собрался с мыслями и спросил:
— Супруга великого наставника догадалась, что это вы подменили детей? Герцог Аньго не знал, что вы выдаёте сына наложницы за законного. Как же вам удалось убедить его напасть на великого наставника Цзиня?
— Это правда! — с жаром сказала супруга герцога Аньго, начиная оправдываться. — Политические взгляды господина герцога и великого наставника не совпадали, вот я и сказала ему, что их противоречия могут ещё больше обостриться, и не упустить бы случай избавиться от великого наставника... История с А Инь и Чжэньсянем ни в коем случае не должна была раскрыться, и мне ничего другого не оставалось! Я уже давно дрожала от страха!
Супруга герцога Аньго очень хорошо помнила, как впервые заметила «опасность» — тогда она несколько ночей подряд не могла уснуть. Это было в конце двадцать четвёртого года правления Юнцин. Умерла покойная императрица. Жёны чиновников бодрствовали ночи напролёт, проводили молебны, всё это было очень утомительно. Как-то выдавшейся свободной минуткой супруга герцога Аньго сидела в зале, слегка вздремнула, потом внезапно проснулась, открыла глаза и сразу же столкнулась взглядом с супругой великого наставника. Взгляд той, устремлённый на неё, был полон недоумения, был изучающим и подозрительным. Всего один этот взгляд заставил супругу герцога Аньго похолодеть до костей.
Сначала она ещё успокаивала себя: может, просто от усталости показалось, а может, супруга великого наставника тоже утомилась и витала мыслями где-то далеко. Но потом она заметила такой взгляд ещё несколько раз. Она осторожно спросила у супруги великого наставника, но та только отшутилась и перевела разговор. В последний день ночных бдений, когда женщины-сановницы одна за другой покидали дворец, А Инь пришла за матерью, и супруга великого наставника опять бросила на них обоих долгий взгляд.
В тот момент супругу герцога Аньго окончательно охватила тревога. Она вдруг, кажется, поняла, что именно так внимательно разглядывает супруга великого наставника. И хотя она очень устала, вернувшись домой, спала совсем плохо, и лишь через несколько дней начала понемногу успокаиваться.
Супруга герцога Аньго «успокаивалась» больше полугода. Конечно, отчасти потому, что дочь забеременела, и она была так занята молитвами бодхисатвам, что не до того было. Из-за того, что в родной семье Хань с детьми было туго, супруга герцога Аньго очень боялась, что и с Чжан Ин будет так же, — боялась, что сын у неё не выживет или родится только дочь и будет терпеть притеснения. Она часто посещала резиденцию великого хранителя, чтобы выразить участие, и там, естественно, слышала кое-какие новости.
Незадолго до того супруга великого наставника нанесла визит, и супруга великого хранителя Цэнь в радостном настроении велела Чжан Ин показаться, сказав: «Супруга великого наставника — образец совершенной женщины, пусть она разделит с вами счастье». Чжан Ин рассказывала, что в тот день супруга великого наставника ласково улыбалась, но тоже долго на неё смотрела.
Та тревога, которую супруга герцога Аньго на время забыла, спустя полгода снова всколыхнулась. Окончательно же всё подтвердилось на банкете в честь месяца со дня рождения Цэнь Мяо.
Супруга великого наставника с улыбкой сказала супруге герцога Аньго:
— У вашей дочери нос и рот немного на вас похожи. Как хорошо вы её вырастили.
А потом добавила:
— Мальчуган беленький, пухленький, и на бабушку, я смотрю, тоже похож.
На многолюдном, шумном банкете супруга герцога Аньго сначала улыбалась до ушей, держа внука на руках, а через мгновение от этих двух фраз её словно пинком отправили в ледяной погреб, в дрожь от пронизывающего холода. После этого она почти перестала показываться супруге великого наставника на глаза. Но из-за их положения полностью избегать встреч было невозможно. Несколько раз они всё же сталкивались, и каждый раз супругу герцога Аньго пробирала дрожь. Разоблачение висело над головой госпожи герцогини, как занесённый меч, — неизвестно было, когда он упадёт.
Поэтому около года спустя, когда разразилось дело о колдовских куклах, когда наследный принц оказался в беде, а великий наставник Цзинь деятельно хлопотал, супруга герцога Аньго задумала убийство. Она убедила герцога Аньго «политическими разногласиями», и герцог Аньго нанёс удар, ввергнув семью Цзинь в ад.
— Пенять должна на себя, уж очень у неё глаз острый! — грудь супруги герцога вздымалась, лицо побледнело. — Если бы она не увидела лишнего, не навлекла бы на себя беду.
Шэнь Линьюй молчал, но в его взгляде супруга герцога Аньго прочла презрение — и это заставило её говорить всё громче.
— Разве не так? Наша резиденция герцога первой степени — это знатный род. А они, семья Цзинь, — влиятельные сановники. Помимо некоторых стычек в Тайном совете, мы должны были жить, как вода и масло, не смешиваясь! Зачем ей было вникать в наши дела? Какое ей дело, родная ли А Инь моя дочь? Это она сунула нос не в своё дело! Как же я могла... как же я могла оставить её в живых?
Шэнь Линьюй не стал с ней спорить, а только спросил:
— А как же герцог Аньго оклеветал великого наставника Цзиня? Вы подделали сделки с серебряными билетами?
— Это сделали господин герцог и Чжэньли, я знаю немного, — супруга герцога сглотнула слюну. — Кажется, они приписали чужие сделки великому наставнику.
Супруга герцога Аньго не могла рассказать подробно, но Шэнь Линьюй примерно мог себе представить. У меняльной лавки «Баоюань» было солидное состояние. Столичные аристократические роды и чиновники имели с ней денежные дела. В чиновничьей среде подношения и «благодарности» были обычным делом, и в восьми-десяти случаях из десяти, если использовались серебряные билеты, они были от «Баоюаня».
Используя это, стоящий за лавкой герцог Аньго мог даже выявить, что из чиновников и знати брал взятки, кто с кем втайне поддерживает особые отношения. Конечно, тех, кто действовал прямолинейно, было немного. Чаще деньги проводили через несколько посредников. Располагая такой информацией, герцог Аньго мог просто изменить пару имен и приписать вину великому наставнику Цзиню.
Когда присутствия начинали детальное расследование, великому наставнику Цзиню, и без того обладавшему большим состоянием, было трудно очистить каждую денежную операцию. А у тех, кто давал взятки, при проверке счетов действительно явно не хватало определённой суммы. Куда же могли деться эти деньги? Неужели они не оказывались в кармане великого наставника Цзиня, как было ясно обозначено в серебряных билетах?
Взяточники, которым было не до себя, надеялись, что кто-то их вытащит, и не решались сказать, кого именно они одаривали. А если они не выдерживали допроса и рассказывали правду, в общей атмосфере «падения» им всё равно не могли поверить полностью. В самый разгар борьбы находились такие, как великий хранитель Цэнь, которые добивали упавшего, желая возвыситься. Были и те, кто, желая оклеветать наследного принца, хотел уничтожить великого наставника Цзиня. Каждый проявлял себя по-своему.
И в итоге даже такое вопросы, как «неужели великий наставник Цзинь был бы настолько глуп, чтобы не прибегнуть к посреднику», были грубо отброшены, осталось только заключение о «виновности».
Подумав об этом, Шэнь Линьюй снова спросил:
— Что ещё сделал герцог Аньго в деле о колдовских куклах?
Супруга герцога Аньго покачала головой.
— А что ещё вам известно? — снова спросил Шэнь Линьюй. — Вы не так наивны, чтобы полагать, что за такие сведения можно купить у меня две жизни?
Супруга герцога Аньго помрачнела:
— Что это значит, князь?! Я рассказала всё, что знаю!
Она невольно забеспокоилась и заметалась по комнате.
— Днём Юй Жувэй не зря сказала: господин герцог скорее посоветуется с Чжэньли, чем проронит мне словечко. Я действительно знаю только это! Не только я, Чжэньсянь тоже в дела не вхож! Господин герцог доверяет только Чжэньли, они, отец и сын, заодно!
Услышав это, Шэнь Линьюй приподнял бровь:
— Вы верите, что они отец и сын?
— А как же иначе? — возразила супруга герцога Аньго. — Жаль только, что Чжан Чжэньли — неблагодарная тварь, которую не приручишь! Он всё вьётся вокруг Лу Нянь!
Шэнь Линьюй немного подумал и сказал:
— Раз вы знаете только это, я задам последний вопрос.
Супруга герцога Аньго выпрямилась и напряжённо уставилась на него.
Слегка постукивая пальцами по столу, Шэнь Линьюй спросил:
— Раз уж они приписывали чужое, значит, в «Баоюане» должны быть другие счета, настоящие. Где они хранятся?
Супруга герцога Аньго отвела взгляд и пробормотала:
— Вы, Управление усмирения, конфисковали имущество, разве не нашли счета?
— Две жизни, — спокойно напомнил Шэнь Линьюй.
Супруга герцога Аньго вздрогнула и, помедлив, выдавила из себя:
— Возможно... я хочу сказать, очень вероятно, что они в том доме в Южном городе. Он остался от тех приёмных родителей Чжэньли. Чжэньли иногда туда заезжает, а бывает, и ночует там. Я предполагаю, что он там счета просматривает. Князь, я всё рассказала!
Шэнь Линьюй встал и направился к выходу. Проходя мимо супруги герцога Аньго, он чуть задержался и сказал:
— Можете не беспокоиться. Если я найду в том доме, о котором вы сказали, то, что мне нужно, госпожа Чжан и Цэнь Мяо будут в безопасности. Я держу слово.
С этими словами Шэнь Линьюй быстрым шагом вышел. Ему нужно было торопиться, собрать людей и конфисковать тот дом в Южном городе.
А супруга герцога Аньго, совершенно обессилев, опустилась на пол. Сторож не торопил её, позволяя молча сидеть и смотреть в одну точку. Она сидела у двери, подняв глаза на ослепительно яркую луну, уши её наполнял свист ветра, а издалека доносились звуки выезжающих всадников Тици. Она оперлась на дверной косяк и, шатаясь, встала. Пора возвращаться, подумала она. На улице так шумно — как бы не разбудить А Инь. Проснётся, не увидит меня — будет волноваться!
Дорога обратно в камеру далась ей тяжело, она шаталась из стороны в сторону. Чжан Ин и вправду проснулась и, увидев мать, позвала её через решётку:
— Куда вы ходили среди ночи? Вас там не обижали? Вы в порядке?
Супруга герцога Аньго молчала, пока её не втолкнули обратно и цепи снова не загремели. Она обняла Чжан Ин и погладила её по спине:
— Всё в порядке, со мной всё хорошо. Не бойся, с тобой и А Мяо будет всё хорошо.
Чжан Ин, услышав это, опешила и пролепетала:
— Что вы говорите? Со мной и А Мяо?
— Пообещай мне, — пальцы супруги герцога Аньго невольно сжались, она почти вцепилась Чжан Ин в плечи. — А Инь, пообещай мне, что бы со мной ни случилось, вы с А Мяо будете жить хорошо!
Чжан Ин было больно от её хватки, но, видя, что мать требует клятвы снова и снова, она пообещала:
— Обещаю вам, обещаю.
Было уже за полночь. Всадники Тици вскрыли дом Чжан Чжэньли в Южном городе. Дом был в два двора, довольно просторный. Обыскав, в одной из кладовых они нашли огромное количество счетов — всё, что накопилось в «Баоюане» за долгие годы, разложено по годам. Юаньцзин зажёг светильник, Шэнь Линьюй принялся просматривать по порядку, но счетов за двадцать четвёртый, двадцать пятый и двадцать шестой годы правления Юнцин не обнаружил. На той полке даже было пусто.
Сторожа дома привели к Шэнь Линьюю. Тот холодно спросил:
— Где недостающие счета?
Сторож сначала отказывался говорить, но в руках всадников Тици не продержался и четверти часа и, рыдая, закричал:
— Сожжены! Сожжены!
— Когда сожжены?
— Ещё вчера, — сказал сторож. — Господин приказал, если в резиденции герцога случится что-то неладное, всё сжечь. Сначала хотели сжечь больше, чем за три года, но ветер в эти дни сильный, сразу много жечь побоялись, как бы чего не вышло...
Шэнь Линьюй молча вышел из кладовой. Расследование дела о колдовских куклах, когда противники — герцог Аньго и Чжан Чжэньли, не могло пройти без проблем. Он не удивился, опоздав на шаг.
Юаньцзин вышел следом и спросил:
— Князь, какие будут распоряжения?
— Остальные счета упакуйте и заберите, — сказал Шэнь Линьюй. — Завтра посмотрим, может, удастся найти среди них что-то уцелевшее. И ещё обыщите здесь, возможно, что-то обнаружится.
Юаньцзин принял приказ и начал раздавать указания остальным. Шэнь Линьюй направился в главный дом. Обойдя его и ничего не найдя, пошёл в восточный флигель.Толкнул дверь — там была устроена каллиграфическая комната, кабинет. На этажерках стояло много книг, у стены — большая кадка для свитков, полная ими.
Шэнь Линьюй вытащил одну «старую книгу», которую Чжан Чжэньли, должно быть, часто листал — это было заметно. Начал листать — на многих страницах были пометки и комментарии, сделанные рукой Чжан Чжэньли. Он писал небрежно, не стараясь вывести каллиграфически, но, пролистав несколько страниц, Шэнь Линьюй не нашёл и следа почерка Цзиня. Впрочем, это дало ему идею. Можно будет забрать эти книги и свитки, может, в одном-двух местах что-то и попадётся.
Отложив книгу, Шэнь Линьюй принялся вытаскивать свитки. Один развернул — похоже, это была коллекция Чжан Чжэньли. У человек, страстно любящий каллиграфию, естественно, было много предметов в коллекции.
Вошёл Юаньцзин, зажёг ещё несколько ламп и сказал:
— Обо всём распорядился.
В комнате стало намного светлее. Только тогда Шэнь Линьюй заметил, что в этом кабинете, состоящем из трёх сообщающихся комнат, в другом конце стоял ещё один стол, на котором была навалена груда свитков. Похоже, их разобрали совсем недавно.
Он развернул один и, увидев, что на нём, внезапно прищурился, дыхание его перехватило на мгновение. На этом свитке была стихотворная строфа, написанная почерком Цзиня. Шэнь Линьюй помнил, что эту строфу сочинил великий наставник Цзинь, и старший брат очень любил её и заучивал с ним наизусть. Строфа была широко известна, и в то время, когда почерк Цзиня был в моде в столице, она служила образцом для многих. Свиток, который он сейчас держал в руках, был собственноручным воспроизведением Чжан Чжэньли — стояло его имя, печать и дата: двадцать четвёртый год правления Юнцин.
Очень рано. Ещё до кончины покойной императрицы. Так рано, что даже Управлению усмирения не хватило бы умения подделать такой «фальшивый компромат» Чжан Чжэньли. И это не один свиток. Шэнь Линьюй принялся разворачивать всю груду, что была отдельно — все они были написаны в стиле Цзинь.
Сторожа снова притащили. Шэнь Линьюй спросил:
— Что это значит?
Тот с кислой миной ответил:
— В прошлый раз господин велел всё это сжечь, но я пожалел. Почерк у господина такой замечательный, если бы я вынес это продать, мог бы выручить... выручить немало денег... Это я из-за жадности, из-за жадности!

Комментарии

Загрузка...