Глава 3. Искра и клятва
Глава 3. Искра и клятва
Этот крошечный погреб оказался еще ниже и теснее, чем представлял Рейн. Воздух в нем был густым от пыли и въевшегося запаха тленной сырости. Но сейчас он казался им настоящим раем. По крайней мере, тяжелая дубовая дверь отсекала завывающую за ней демоническим хором метель, а щербатые, но все еще прочные каменные стены давали хоть какую-то жалкую защиту от ледяного дыхания зимы.
Этот крошечный погреб оказался еще ниже и теснее, чем представлял Рейн. Воздух в нем был густым от пыли и въевшегося запаха тленной сырости. Но сейчас он казался им настоящим раем. По крайней мере, тяжелая дубовая дверь отсекала завывающую за ней демоническим хором метель, а щербатые, но все еще прочные каменные стены давали хоть какую-то жалкую защиту от ледяного дыхания зимы.
Рейн бережно опустил Элину на груду полусгнивших, но кое-как просохших мешков в дальнем углу, а затем снял с плеч Харта и пристроил мальчишку рядом с сестрой. Погреб не пустовал: вповалку валялись пустые бочонки, обломки крестьянских мотыг да половина какой-то заброшенной, покрытой вековой пылью кожаной шкуры. Но главным сокровищем — затерявшимся в забытой нише — оказалась небольшая вязка сухого трута и несколько почернивших по краям кремней, оставшихся, судя по всему, еще от прежнего хозяина этих земель.
Рейн бережно опустил Элину на груду полусгнивших, но кое-как просохших мешков в дальнем углу, а затем снял с плеч Харта и пристроил мальчишку рядом с сестрой. Погреб не пустовал: вповалку валялись пустые бочонки, обломки крестьянских мотыг да половина какой-то заброшенной, покрытой вековой пылью кожаной шкуры. Но главным сокровищем — затерявшимся в забытой нише — оказалась небольшая вязка сухого трута и несколько почернивших по краям кремней, оставшихся, судя по всему, еще от прежнего хозяина этих земель.
Огонь.
Огонь.
Это слово раскаленным клеймом жгло его мысли.
Это слово раскаленным клеймом жгло его мысли.
Превозмогая онемевшую от холода боль в разодранных пальцах, Рейн неуклюже, но с железобетонной упрямью застучал кремнем о кресало. Искры вспыхивали и гасли в полумраке, пока после очередной попытки несколько счастливых искринок не угодили прямо на трут, порождая тонкую, но упорную струйку сизого дымка. Рейн подался вперед, затаив дыхание, и принялся дуть — невероятно легко, едва касаясь губами воздуха. Дым густел, густел, и вдруг, словно по воле высшего чуда, крошечный оранжевый язычок трепетно вынырнул из темноты.
Превозмогая онемевшую от холода боль в разодранных пальцах, Рейн неуклюже, но с железобетонной упрямью застучал кремнем о кресало. Искры вспыхивали и гасли в полумраке, пока после очередной попытки несколько счастливых искринок не угодили прямо на трут, порождая тонкую, но упорную струйку сизого дымка. Рейн подался вперед, затаив дыхание, и принялся дуть — невероятно легко, едва касаясь губами воздуха. Дым густел, густел, и вдруг, словно по воле высшего чуда, крошечный оранжевый язычок трепетно вынырнул из темноты.
Он бережно перенес это хрупкое сокровище на заранее заготовленные щепки, соскобленные с развалившейся бочки, и сухую древесную кору. Пламя жадно вгрызлось в топливо, разгоралось все шире и, наконец, устоялось — пусть небольшим, но живым, дарящим настоящее тепло костерком.
Он бережно перенес это хрупкое сокровище на заранее заготовленные щепки, соскобленные с развалившейся бочки, и сухую древесную кору. Пламя жадно вгрызлось в топливо, разгоралось все шире и, наконец, устоялось — пусть небольшим, но живым, дарящим настоящее тепло костерком.
Свет и спасительное тепло мгновенно заполнили эту ледяную, пропахшую могильным холодом темницу.
Свет и спасительное тепло мгновенно заполнили эту ледяную, пропахшую могильным холодом темницу.
Элина все это время неотрывно следила за его движениями. И лишь когда пляшущие отблески выхватили из полумрака замараное грязью, но до безумия сосредоточенное лицо Рейна и очертания их крошечного убежища, она, похоже, наконец поверила, что они в безопасности. Ее плечи, сведенные судорожным напряжением, разом опустились, и сдержанные рыдания прорвали плотину. То был неистовый вопль отчаяния, а тихий, надрывный плач человека, вырвавшегося из лап смерти, захлестнутый жгучей болью и огромным, ослепляющим облегчением.
Элина все это время неотрывно следила за его движениями. И лишь когда пляшущие отблески выхватили из полумрака замараное грязью, но до безумия сосредоточенное лицо Рейна и очертания их крошечного убежища, она, похоже, наконец поверила, что они в безопасности. Ее плечи, сведенные судорожным напряжением, разом опустились, и сдержанные рыдания прорвали плотину. То был неистовый вопль отчаяния, а тихий, надрывный плач человека, вырвавшегося из лап смерти, захлестнутый жгучей болью и огромным, ослепляющим облегчением.
Укутанный в спасительное тепло костра и объятия сестры, Харт задышал ровнее, хотя по-прежнему оставался без сознания.
Укутанный в спасительное тепло костра и объятия сестры, Харт задышал ровнее, хотя по-прежнему оставался без сознания.
Рейн не стал мешать девушке выплакаться. Он молча оторвал чистый лоскут от собственной изорванной рубахи и, смочив его талой водой из горсти снега, принялся аккуратно промывать зияющие раны на собственных ладонях. Свежие ссадины после колдовства с каменюгами и кремнем смешались со старыми обморожениями, превратившись в устрашающее зрелище. Закончив с собой, он кивком указал Элине на ее покалеченную ногу — пора было заняться ею.
Рейн не стал мешать девушке выплакаться. Он молча оторвал чистый лоскут от собственной изорванной рубахи и, смочив его талой водой из горсти снега, принялся аккуратно промывать зияющие раны на собственных ладонях. Свежие ссадины после колдовства с каменюгами и кремнем смешались со старыми обморожениями, превратившись в устрашающее зрелище. Закончив с собой, он кивком указал Элине на ее покалеченную ногу — пора было заняться ею.
Элина вспыхнула до самых ушей, но возражать не стала. На краю могилы все эти напускные стыдливости теряли всякий смысл. Рейн действовал предельно осторожно, стараясь не задевать самые опухшие места. Промыл рану ледяной водой, затянул тугую повязку последними чистыми полосками ткани. Лекарств не было — в их положении это был предел возможного.
Элина вспыхнула до самых ушей, но возражать не стала. На краю могилы все эти напускные стыдливости теряли всякий смысл. Рейн действовал предельно осторожно, стараясь не задевать самые опухшие места. Промыл рану ледяной водой, затянул тугую повязку последними чистыми полосками ткани. Лекарств не было — в их положении это был предел возможного.
Покончив с этим, Рейн опустился спиной на холодную каменную стену напротив танцующего пламени и шумно выдохнул, выпуская изо рта облачко белого пара. Усталость навалилась свинцовой волной, но он заставил себя не смыкать глаз. Из глубин желудка уже поднялся хищным зверем голод, вгрызаясь в нутро.
Покончив с этим, Рейн опустился спиной на холодную каменную стену напротив танцующего пламени и шумно выдохнул, выпуская изо рта облачко белого пара. Усталость навалилась свинцовой волной, но он заставил себя не смыкать глаз. Из глубин желудка уже поднялся хищным зверем голод, вгрызаясь в нутро.
— Милорд... — Элина утерла слёзы, ее голос звучал хрипло и надломленно, а в глазах, отражавших языки пламени, плескалась горькая мука. — Мы одни? Остальные... они все?..
— Милорд... — Элина утерла слёзы, ее голос звучал хрипло и надломленно, а в глазах, отражавших языки пламени, плескалась горькая мука. — Мы одни? Остальные... они все?..
Рейн молчал несколько секунд. В его темных глазах плясали алые искры.
Рейн молчал несколько секунд. В его темных глазах плясали алые искры.
— Я осмотрел окрестности. По крайней мере, в радиусе досягаемости с момента моего пробуждения, кроме вас двоих, живых не было. — Он выдержал паузу, и голос его прозвучал тихо, но твердо:— Но это не значит, что все погибли. Буря слишком свирепая: кто-то мог укрыться в глубоких схронах или уйти в чащу.
— Я осмотрел окрестности. По крайней мере, в радиусе досягаемости с момента моего пробуждения, кроме вас двоих, живых не было. — Он выдержал паузу, и голос его прозвучал тихо, но твердо:
— Но это не значит, что все погибли. Буря слишком свирепая: кто-то мог укрыться в глубоких схронах или уйти в чащу.
Взгляд его упал на девушку:
Взгляд его упал на девушку:
— Ты знаешь, кто еще мог уцелеть? Или, может, перед самым нападением кто-то бежал в определенную сторону?
— Ты знаешь, кто еще мог уцелеть? Или, может, перед самым нападением кто-то бежал в определенную сторону?
Элина напрягла память, скривившись от боли:
Элина напрягла память, скривившись от боли:
— Все смешалось в кромешный ад... Волчий вой доносился с севера, люди бросились на юг, но там сплошное открытое поле... Мы с Хартом пытались спрятаться дома, но крыша рухнула... Старый Хэнк, кузнец, у него болят ноги, вряд ли он успел уйти... Тетушка Марша с двумя внуками... Парни из патруля во главе с Томасом...
— Все смешалось в кромешный ад... Волчий вой доносился с севера, люди бросились на юг, но там сплошное открытое поле... Мы с Хартом пытались спрятаться дома, но крыша рухнула... Старый Хэнк, кузнец, у него болят ноги, вряд ли он успел уйти... Тетушка Марша с двумя внуками... Парни из патруля во главе с Томасом...
Некоторые из этих имен смутно отдавались в памяти прежнего Рейна, другие были совершенно незнакомы. За каждым именем крылся либо холодный труп, либо изнуренная душа, борющаяся за жизнь в этой снежной пустыне.
Некоторые из этих имен смутно отдавались в памяти прежнего Рейна, другие были совершенно незнакомы. За каждым именем крылся либо холодный труп, либо изнуренная душа, борющаяся за жизнь в этой снежной пустыне.
— Мы найдем их, — Рейн произнес это без крика, но в каждой ноте сквозило непреклонное, тяжелое железо. — Живых вернем, а мертвых... мертвых предадим земле, как положено.
— Мы найдем их, — Рейн произнес это без крика, но в каждой ноте сквозило непреклонное, тяжелое железо. — Живых вернем, а мертвых... мертвых предадим земле, как положено.
Элина смотрела на него во все глаза. В пляшущем свете костра лицо молодого правителя казалось неузнаваемым. Куда-то делась вся та напускная спесь, присущая разоренным дворянам, сменившись суровой, высеченной из гранита невозмутимостью и странной, давящей силой. Особенно его глаза — порой казалось, будто в их темной глубине переливается жидкое золото.
Элина смотрела на него во все глаза. В пляшущем свете костра лицо молодого правителя казалось неузнаваемым. Куда-то делась вся та напускная спесь, присущая разоренным дворянам, сменившись суровой, высеченной из гранита невозмутимостью и странной, давящей силой. Особенно его глаза — порой казалось, будто в их темной глубине переливается жидкое золото.
— Милорд, — она наконец набралась храбрости задать терзавший ее вопрос. — Вы... вы словно стали другим. Прошлой ночью было так страшно, как вам вообще удалось...
— Милорд, — она наконец набралась храбрости задать терзавший ее вопрос. — Вы... вы словно стали другим. Прошлой ночью было так страшно, как вам вообще удалось...
Рейн прекрасно понимал, о чем она. Прежний владелец этого тела бросился на орков — верная смерть. Сам факт того, что он выжил, уже казался безумием, не говоря уж о способности развести огонь и спасать других.
Рейн прекрасно понимал, о чем она. Прежний владелец этого тела бросился на орков — верная смерть. Сам факт того, что он выжил, уже казался безумием, не говоря уж о способности развести огонь и спасать других.
Подняв перевязанную руку, он задумчиво уставился на пляшущие искры и заговорил мерным, глубоким голосом:
Подняв перевязанную руку, он задумчиво уставился на пляшущие искры и заговорил мерным, глубоким голосом:
— Элина, ты веришь в силу, что дремлет в крови? В то, что дары предков могут проснуться в самый темный час?
— Элина, ты веришь в силу, что дремлет в крови? В то, что дары предков могут проснуться в самый темный час?
Элина остолбенела. Кровь? Дары предков? Для простой дочери арендатора эти понятия звучали слишком возвышенно и чуждо. Она заикнулась:
Элина остолбенела. Кровь? Дары предков? Для простой дочери арендатора эти понятия звучали слишком возвышенно и чуждо. Она заикнулась:
— Я... я слышала в песнях бродячих бардов, будто у древних родов есть особая магия...
— Я... я слышала в песнях бродячих бардов, будто у древних родов есть особая магия...
— У рода Лосар она есть, — оборвал ее Рейн, переводя прямой, открытый взгляд с огня на ее лицо. — Пусть эта кровь разбавилась и почти забыта, но она жива. Прошлой ночью, на самой грани между жизнью и смертью, она откликнулась на мой зов.
— У рода Лосар она есть, — оборвал ее Рейн, переводя прямой, открытый взгляд с огня на ее лицо. — Пусть эта кровь разбавилась и почти забыта, но она жива. Прошлой ночью, на самой грани между жизнью и смертью, она откликнулась на мой зов.
Он не стал упоминать ни дракона, ни систему, списав все на «пробуждение древней крови». В этом мире, пропитанном легендами и волшебством, подобное объяснение, сколь бы поразительным оно ни казалось, воспринималось вполне естественно, особенно из уст дворянина.
Он не стал упоминать ни дракона, ни систему, списав все на «пробуждение древней крови». В этом мире, пропитанном легендами и волшебством, подобное объяснение, сколь бы поразительным оно ни казалось, воспринималось вполне естественно, особенно из уст дворянина.
Глаза Элины распахнулись шире прежнего; в них смешались благоговейный трепет, суеверный страх и полнейшая растерянность:
Глаза Элины распахнулись шире прежнего; в них смешались благоговейный трепет, суеверный страх и полнейшая растерянность:
— Так... значит, поэтому вы выжили и отыскали нас?..
— Так... значит, поэтому вы выжили и отыскали нас?..
— Именно так, — кивнул Рейн. — Но эта сила только пробудилась, она еще слишком слаба. Она не наколдует нам еды из воздуха, не прогонит зимнюю стужу и не вернет к жизни погибших. Она дала мне лишь капельку лишней мощи, стойкость перед холодом и... способность разглядеть дорогу сквозь непроглядную тьму.
— Именно так, — кивнул Рейн. — Но эта сила только пробудилась, она еще слишком слаба. Она не наколдует нам еды из воздуха, не прогонит зимнюю стужу и не вернет к жизни погибших. Она дала мне лишь капельку лишней мощи, стойкость перед холодом и... способность разглядеть дорогу сквозь непроглядную тьму.
Он подался вперед, и пляшущее пламя отбросило за его спиной огромную, трепещущую тень, похожую на очертания древнего зверя-хранителя.
Он подался вперед, и пляшущее пламя отбросило за его спиной огромную, трепещущую тень, похожую на очертания древнего зверя-хранителя.
— Элина, взгляни на этот огонь, — он указал на крошечный костерок. — Он мал, топлива кот наплакал, и он может погаснуть в любой момент. Но он есть. Здесь и сейчас он дает нам свет и тепло. Пожар прошлой ночи разрушил все, но то была стихия грабежа и пепла. А этот огонь перед нами — символ выживания и надежды.
— Элина, взгляни на этот огонь, — он указал на крошечный костерок. — Он мал, топлива кот наплакал, и он может погаснуть в любой момент. Но он есть. Здесь и сейчас он дает нам свет и тепло. Пожар прошлой ночи разрушил все, но то была стихия грабежа и пепла. А этот огонь перед нами — символ выживания и надежды.
Его слова эхом раскатывались под сводами тесного погреба, обладая странным, весомым ритмом.
Его слова эхом раскатывались под сводами тесного погреба, обладая странным, весомым ритмом.
— Орки могут сжечь наши дома, разграбить амбары и перебить близких. Но им не под силу сжечь память, вплетенную в нашу кровь, отнять у нас мозолистые руки, создающие все своими силами, или потушить решимость зажечь новый огонь!
— Орки могут сжечь наши дома, разграбить амбары и перебить близких. Но им не под силу сжечь память, вплетенную в нашу кровь, отнять у нас мозолистые руки, создающие все своими силами, или потушить решимость зажечь новый огонь!
Элина затаила дыхание, зачарованно глядя на него. Боль в ноге вдруг показалась не такой острой. Речи молодого лорда обладали поистине магической силой, оттаивая ее скованное ужасом сердце.
Элина затаила дыхание, зачарованно глядя на него. Боль в ноге вдруг показалась не такой острой. Речи молодого лорда обладали поистине магической силой, оттаивая ее скованное ужасом сердце.
— Что есть цивилизация? — Рейн словно обращался не столько к ней, сколько к самому себе, устремив взгляд на бледный свет бури, пробивающийся сквозь щели двери. — Это вовсе не величественные замки из тесаного камня и не горы золота в подвалах. Все это легко отнять и превратить в пепел. Цивилизация — это знание, позволяющее вновь раздуть погасший костер. Это ремесло, возводящее стены заново из руин. Это мужество продолжать жить после потери близких и беречь ростки новой жизни!
— Что есть цивилизация? — Рейн словно обращался не столько к ней, сколько к самому себе, устремив взгляд на бледный свет бури, пробивающийся сквозь щели двери. — Это вовсе не величественные замки из тесаного камня и не горы золота в подвалах. Все это легко отнять и превратить в пепел. Цивилизация — это знание, позволяющее вновь раздуть погасший костер. Это ремесло, возводящее стены заново из руин. Это мужество продолжать жить после потери близких и беречь ростки новой жизни!
Он повернулся, вперив в Элину жгучий взгляд, в котором отражались все уцелевшие и еще не угасшие души этих проклятых земель.
Он повернулся, вперив в Элину жгучий взгляд, в котором отражались все уцелевшие и еще не угасшие души этих проклятых земель.
— Земли Лосара не пали. Пока хоть один человек из рода Лосар помнит, как разводить огонь, ставить крышу и добывать хлеб из земли; пока найдется хоть кто-то, готовый вбить первый колышек в пепелище, эта земля жива! И я... — он указал сначала на себя, а затем на Элину с забытья бредящим Хартом. — Мы и есть те самые люди, что помнят. Те, кто вбьет этот кол!
— Земли Лосара не пали. Пока хоть один человек из рода Лосар помнит, как разводить огонь, ставить крышу и добывать хлеб из земли; пока найдется хоть кто-то, готовый вбить первый колышек в пепелище, эта земля жива! И я... — он указал сначала на себя, а затем на Элину с забытья бредящим Хартом. — Мы и есть те самые люди, что помнят. Те, кто вбьет этот кол!
В погребе воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием сухих сучьев да заунывным завыванием метели снаружи.
В погребе воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием сухих сучьев да заунывным завыванием метели снаружи.
Грудь Элины часто вздымалась. В уголках глаз закипали горячие капли — но то были не слезы бессильного отчаяния, а нечто зажженное изнутри. Она опустила взор на собственные исцарапанные, но все еще целые руки, перевела взгляд на затихшего рядом брата, а после посмотрела на живой, согревающий язычок пламени.
Грудь Элины часто вздымалась. В уголках глаз закипали горячие капли — но то были не слезы бессильного отчаяния, а нечто зажженное изнутри. Она опустила взор на собственные исцарапанные, но все еще целые руки, перевела взгляд на затихшего рядом брата, а после посмотрела на живой, согревающий язычок пламени.
И правда. Они живы. Руки при них, знания (пусть и скудные) тоже, и молодой лорд рядом — куда более настоящий, чем прежде. Пробудившаяся в нем сила стала прямым доказательством того, что боги (или предки) еще не отреклись от этих мест.
И правда. Они живы. Руки при них, знания (пусть и скудные) тоже, и молодой лорд рядом — куда более настоящий, чем прежде. Пробудившаяся в нем сила стала прямым доказательством того, что боги (или предки) еще не отреклись от этих мест.
— Милорд, — промолвила она, поднимая голову, и в ее глазах больше не было прежнего страха — лишь истовая, несокрушимая твердость. — Что я могу сделать? Моя нога...
— Милорд, — промолвила она, поднимая голову, и в ее глазах больше не было прежнего страха — лишь истовая, несокрушимая твердость. — Что я могу сделать? Моя нога...
— Твоя нога заживет, просто нужно время, — мягче, но по-прежнему властно ответил Рейн. — Твоя задача сейчас — беречь Харта и следить, чтобы костер не погас. Экономь дрова, поддерживай ровное, экономное горение. Жди меня.
— Твоя нога заживет, просто нужно время, — мягче, но по-прежнему властно ответил Рейн. — Твоя задача сейчас — беречь Харта и следить, чтобы костер не погас. Экономь дрова, поддерживай ровное, экономное горение. Жди меня.
— Куда вы отправляетесь? — испуганно выдохнула Элина.
— Куда вы отправляетесь? — испуганно выдохнула Элина.
— На поиски других «искр», — поднимаясь на ноги и разминая затекшее от холода и усталости тело, бросил Рейн. Теплая волна внутри него после недолгой передышки вновь наполнилась силой. — Отыскать людей, раздобыть все, что уцелело. Еду, инструменты, тряпье — все, что поможет нам пережить этот кошмар. Я проверю те места и тех людей, о которых ты говорила.
— На поиски других «искр», — поднимаясь на ноги и разминая затекшее от холода и усталости тело, бросил Рейн. Теплая волна внутри него после недолгой передышки вновь наполнилась силой. — Отыскать людей, раздобыть все, что уцелело. Еду, инструменты, тряпье — все, что поможет нам пережить этот кошмар. Я проверю те места и тех людей, о которых ты говорила.
Шагнув к тяжелой двери, он замер на пороге и оглянулся на брата с сестрой, освещенных золотистым сиянием.
Шагнув к тяжелой двери, он замер на пороге и оглянулся на брата с сестрой, освещенных золотистым сиянием.
— Помни, Элина: мы не ждем спасения. Мы и есть спасение. Мы не молим о пощаде, мы заявляем во всеуслышание: земли Лосара и их народ восстанут из этого пепла!
— Помни, Элина: мы не ждем спасения. Мы и есть спасение. Мы не молим о пощаде, мы заявляем во всеуслышание: земли Лосара и их народ восстанут из этого пепла!
С этими словами он распахнул тяжелую дверь. Бешеная снежная буря ворвалась внутрь, заставив пламя испуганно затрепетать, но Рейн без колебаний шагнул в метель, и его силуэт мгновенно растворился в белесой пелене.
С этими словами он распахнул тяжелую дверь. Бешеная снежная буря ворвалась внутрь, заставив пламя испуганно затрепетать, но Рейн без колебаний шагнул в метель, и его силуэт мгновенно растворился в белесой пелене.
Дверь захлопнулась, отсекая ледяное дыхание смерти.
Дверь захлопнулась, отсекая ледяное дыхание смерти.
Элина прижала к себе брата, не отрывая глаз от огонька, который на мгновение пригнулся от сквозняка, но устоял, выправившись вновь. В ее ушах все еще звучали слова лорда — тяжелые, чеканные, невиданные прежде.
Элина прижала к себе брата, не отрывая глаз от огонька, который на мгновение пригнулся от сквозняка, но устоял, выправившись вновь. В ее ушах все еще звучали слова лорда — тяжелые, чеканные, невиданные прежде.
«Кровь... искра... цивилизация... восстать...»
«Кровь... искра... цивилизация... восстать...»
Каждое слово ложилось на дно ее оледеневшего сердца раскаленным углем, вздымая обжигающие волны. Рана на ноге по-прежнему ныла, впереди лежала непроглядная неизвестность, а голод продолжал терзать внутренности.
Каждое слово ложилось на дно ее оледеневшего сердца раскаленным углем, вздымая обжигающие волны. Рана на ноге по-прежнему ныла, впереди лежала непроглядная неизвестность, а голод продолжал терзать внутренности.
И все же страх отступил. Что-то тонкое, но несокрушимое прорастало в ее душе, повторяя крошечное пламя этого погреба: оно озаряло лишь клочок пространства, но зажигало нечто неизмеримо большее.
И все же страх отступил. Что-то тонкое, но несокрушимое прорастало в ее душе, повторяя крошечное пламя этого погреба: оно озаряло лишь клочок пространства, но зажигало нечто неизмеримо большее.
Она ласково провела ладонью по пылающему лбу мальчика и прошептала твердо и отчетливо:
Она ласково провела ладонью по пылающему лбу мальчика и прошептала твердо и отчетливо:
— Слышишь, Харт? Милорд сказал... мы еще поднимемся.
— Слышишь, Харт? Милорд сказал... мы еще поднимемся.
— Мы выживем.
— Мы выживем.
Снаружи свирепствовала зима. Рейн с трудом пробирался сквозь сугробы и обломки. Цель была ясна: на юго-запад, к полукаменной хижине старого кузнеца Хэнка, что должна была устоять перед бурей.
Снаружи свирепствовала зима. Рейн с трудом пробирался сквозь сугробы и обломки. Цель была ясна: на юго-запад, к полукаменной хижине старого кузнеца Хэнка, что должна была устоять перед бурей.
В руке он крепко сжимал меч со щербатым лезвием — не для боя, а как дорожный посох и опору для духа. Ледяной ветер резал плоть, но разлитое в жилах тепло стойко отражало этот натиск.
В руке он крепко сжимал меч со щербатым лезвием — не для боя, а как дорожный посох и опору для духа. Ледяной ветер резал плоть, но разлитое в жилах тепло стойко отражало этот натиск.
В голове больше не звучали системные уведомления, но он чувствовал: что-то неуловимо меняется. И дело было не только в окрепшем теле. Произнося те слова перед Элиной, он не просто подбадривал девчонку — он выстраивал и закалял собственные убеждения.
В голове больше не звучали системные уведомления, но он чувствовал: что-то неуловимо меняется. И дело было не только в окрепшем теле. Произнося те слова перед Элиной, он не просто подбадривал девчонку — он выстраивал и закалял собственные убеждения.
— Цивилизация — это знание, позволяющее вновь раздуть погасший костер... — прошептал он про себя, и уголки его губ тронула холодная усмешка.
— Цивилизация — это знание, позволяющее вновь раздуть погасший костер... — прошептал он про себя, и уголки его губ тронула холодная усмешка.
Что ж, начнем с возвращения первого носителя этих «знаний» — того самого старого кузнеца, что, возможно, все еще жив.
Что ж, начнем с возвращения первого носителя этих «знаний» — того самого старого кузнеца, что, возможно, все еще жив.
Огонь Лосара вновь задыхал под толстым слоем пепла. А хранитель огня с высоко поднятой головой шел навстречу ледяной буре, собирая разбросанные по миру искры, чтобы разжечь пламя, способное растопить саму суровую зиму севера.
Огонь Лосара вновь задыхал под толстым слоем пепла. А хранитель огня с высоко поднятой головой шел навстречу ледяной буре, собирая разбросанные по миру искры, чтобы разжечь пламя, способное растопить саму суровую зиму севера.

Комментарии

Загрузка...