Мемориал — здание, которое строят, чтобы помнить и чтить.
На самом деле в нём не было ничего особенного, просто пространство, не позволяющее предать прошлое забвению.
Если спросить, чему посвящён этот мемориал... Я бы хотел объяснить это не спеша, пока мы идём по залам.
«Это... что-то вроде музея?»
«М-м-м. Вроде того».
Внутри мемориал представлял собой сеть прямоугольных коридоров с витринами для экспонатов, ничем не отличаясь от обычного музея или картинной галереи.
«А это что? Камень?..»
«Ха-ха-ха».
Адини озадаченно склонила голову, уставившись на ближайший чёрный камень, а я, вспомнив его историю, не сдержал смеха.
Ах, ну да. Со стороны он действительно похож на камень.
«Это хлеб».
«Что?»
«Помните того ребёнка, который угостил нас булочками с солью?»
«Да, помню».
«Это его первый хлеб. Сгорел до углей — даже мыши не едят. Вот и стоит здесь, как камень».
«Ах...»
Ржаной хлеб и сам по себе твёрдый как камень, а уж если его перепечь — превращается в настоящий кирпич, который не по зубам ни мышам, ни даже плесени долгие годы. Поэтому он и стоит здесь как экспонат.
«Значит, это место создано, чтобы помнить каждый шаг детей?»
«М-м-м. Вроде того. Но я храню память не только об этом».
«Эм-м...»
«Я всё объясню по порядку. Я помню каждую деталь».
Там не было ни одной по-настоящему ценной вещи.
«Это пуговица, которую пришила Дейзи, когда училась шить. Правда, она быстро отпала».
Обычная оторванная пуговица.
«Это свеча. Пусть и неказистая, но для огня вполне сгодится, ведь пламя не выбирает, что ему жечь».
Некрасивая свеча.
«Это вино. Точнее, само вино сделали не они, а вот эту пробку вырезал Долли. Некоторые ребята у нас учатся виноделию».
Дешманское вино с уродливой пробкой.
«А это...»
«А это... ремень?..»
Мы обошли множество витрин, пока наконец не остановились у ремня. Дальше шли экспонаты, призванные сохранить память о далеко не самых приятных событиях, и так как забывать о них тоже было нельзя, я на мгновение замешкался, перевёл дух и продолжил.
«Этот ремень... принадлежал предыдущему директору приюта, Джонсу. Раньше он частенько охаживал им детей, словно кнутом, а теперь пашет на западной ферме, где после того, как ему отрубили большой палец на ноге, порют уже его самого».
Ремень жестокого директора.
«Эта шляпа принадлежала одному молодому аристократу. Он заправлял развлекательной труппой „Дом Ангелов“ — настолько отвратительным местом, что я даже не хочу портить вам уши подробностями».
Шляпа ублюдка, который думал только своим хером.
«Эта трость — от пожилой пары, хотевшей удочерить ребёнка. На старости лет они оба ударились в оккультизм и собирались сотворить с малышом нечто ужасное».
Трость выжившего из ума старика.
«Ах, эта перьевая ручка — одного красно... прошу прощения, одного революционера. Он хотел сжечь фабрику, где работали двести детей, ради дела революции».
Ручка красного.
«В мире так много отвратительных людей».
«Хе-хе, согласна».
Рассказывать о таком тринадцатилетнему ребёнку ужасно... хотя, не то чтобы очень. Адини просто улыбалась.
Подобная аморальность в этом мире давно стала повседневностью. Это мир, где отрубание голов на гильотине и хруст ломающихся шейных позвонков на виселице — главное развлечение для толпы. И наслаждаться подобным зрелищем — удел не только взрослых.
Тринадцатилетняя девочка, выросшая в этом мире, понимает человеческую жестокость куда глубже, чем взрослый из XXI века. Поэтому управление приютом было моим способом сказать: «Я не хочу жить в этом гребаном мире».
«Каждый день в этой империи творятся ужасные вещи».
«Вы считаете, это из-за безнравственности императорской семьи?»
«В этом нет вины императорского дома — если честно, виноваты абсолютно все. Самое страшное, что больше никто не считает происходящее ужасным, воспринимая как обыденность, и именно этого я боюсь сильнее всего».
Я создал этот мемориал ради памяти. Памяти о чём? О собственной человечности и способности чувствовать. Блять, у меня же по тестам тип „эмпат“.
«Поэтому я и создал этот мемориал. Склад хранит вещи, а мемориал — воспоминания. Он нужен здесь для того, чтобы я никогда не забывал, кем являюсь на самом деле».
«Вот как...»
Что бы я сейчас ни сказал, выросшая в этих реалиях девочка меня не поймёт. Впрочем, это вовсе не значит, что мы никогда не сможем понять друг друга. Конечно, это понимание — одностороннее. Потому что я ни за что на свете не собираюсь понимать этот ебаный мир. Слишком самоуверенно? Когда трёхлетние дети задыхаются в дымоходах, можно позволить себе каплю самоуверенности.
«Госпожа Адини, вы упоминали те слухи».
«Те слухи?..»
«Слухи о том, что я так люблю детей, что открыл приют, дабы выращивать тех, кто отвечает моим вкусам. На самом деле, они наполовину правдивы».
«...»
«В этом мире нет человека, который любил бы детей больше меня».
Глядя на неё, я опустился на одно колено, так что даже тринадцатилетней девочке пришлось смотреть на меня сверху вниз. Взяв её за руку, я почтительно поцеловал её так, как обычно просят благословения у священнослужителя.
«Но именно поэтому я не могу видеть в вас женщину. Моя любовь к детям подобна благоговению перед Господом Богом. И у меня нет дурной привычки трахать Господа Бога. Кому-то нравится кровосмешение, но я не из таких».
«Хи-хи, у вас кощунственные сравнения. Если бы это услышали в церкви, они бы ужаснулись».
«Этот мир и так достаточно кощунственен, так что ничего страшного».
«Впрочем, все аристократы такие. И императорская семья не исключение. Все верят в Бога, но это не значит, что мы близки с церковью».
Адини звонко рассмеялась.
«У вас, госпожа Адини, широкие взгляды».
«Зовите меня просто Адини, Данте».
«Что?»
«Переходите со мной на „ты“. Я ведь скоро, возможно, лет через семь, стану вашей женой».
«...Хорошо, Адини».
«Хи-хи, отлично. Мне нравится».
В карете, возвращающейся во дворец, принцесса Адини рассеянно смотрела в окно в сторону приюта.
«Ваше Высочество, вы выглядите довольной».
«Да-а. Он оказался настолько хорошим человеком, что мне даже кажется, будто я недостойна быть его невестой — лучше бы на моём месте оказалась одна из старших сестёр».
«Правда? Как неожиданно. Значит, слухи были ложными».
«Ну, не знаю. Он сам говорил, что они наполовину правдивы».
«Хм-м... Что ж, у всех свои предпочтения. Но, по крайней мере, участь бесполезной жены вам точно не грозит — и на том спасибо. Для брака по расчёту такой муж, возможно, даже лучший вариант».
Служанка произнесла это с лёгкой брезгливостью.
Что ж, он не солгал. Данте, похоже, не особенно волнуется из-за самих слухов. Чего он на самом деле хочет — непонятно, но, возможно, такие слухи привлекают меньше внимания, чем правда.
«На улицах много людей».
«Ах! Сегодня день казни через повешение, видимо, пришли посмотреть».
«Вот как...»
«Может, задержитесь и посмотрите?»
«Не стоит. У меня нет желания смотреть».
«Хорошо».
Толпа зевак, пришедшая поглазеть на казнь, пестрела карманниками, ворующими кошельки, детьми, продающими газеты и чистящими обувь, татуированными инвалидами, зазывающими на шоу уродов, и пьяницами, затевающими драки. Ужасающая, но до боли обыденная картина.
Я никогда не думала, что в этом пейзаже есть что-то странное. Но появился человек, который знает, каким должен быть лучший мир. И я вдруг задумалась: о каком мире мечтает Данте?
Он хочет мир без аристократов, как коммунисты? Но это вряд ли. Ведь он сам принадлежит к высшей аристократии.
И всё же, я совершенно не понимаю. Ведь я никогда не жила в мире, который был бы хоть чуточку лучше.
Меня это волнует. Очень.
«Готовься. Устраиваем в приюте новогодний праздник».
«Хм-м... Прикажете приготовить оливье?»
«Да. И подарки ребятне, и костюм Деда Мороза».
«Подарки? А что это за Дед Мороз такой?»
«В этом мире такого нет? Ну, Дед Мороз — это такой дед в красном тулупе, который тайком пробирается в дома по ночам и даром раздаёт детям подарки».
«Красный тулуп, проникает по ночам и всё раздаёт даром... А, так он из красных?»
«Чего?!»

Комментарии

Загрузка...