Ся Инчэнь произнесла:
Ся Инчэнь произнесла:
— Сяо Хуан, проводи гостью.
— Сяо Хуан, проводи гостью.
Сяо Хуан легко шагнула вперед:
Сяо Хуан легко шагнула вперед:
— Госпожа Мо, прошу вас.
— Госпожа Мо, прошу вас.
Мо Мэй, судя по всему, совершенно не умела вести беседы. Она порывалась сказать что-то еще, но в конце концов лишь покачнулась и медленно поднялась на ноги.
Мо Мэй, судя по всему, совершенно не умела вести беседы. Она порывалась сказать что-то еще, но в конце концов лишь покачнулась и медленно поднялась на ноги.
Видя, что девушка едва держится на ногах и может рухнуть без чувств, даже не успев выйти за ворота, Лю Сан забеспокоился. С ее непомерной гордостью — из тех, что скорее предпочтут умереть с голоду, чем принять подачку, — она вряд ли дотянула бы до завтрашнего дня.
Видя, что девушка едва держится на ногах и может рухнуть без чувств, даже не успев выйти за ворота, Лю Сан забеспокоился. С ее непомерной гордостью — из тех, что скорее предпочтут умереть с голоду, чем принять подачку, — она вряд ли дотянула бы до завтрашнего дня.
Посмотрев на Ся Инчэнь, он предложил:
Посмотрев на Ся Инчэнь, он предложил:
— Жена, мне нужна служанка.
— Жена, мне нужна служанка.
— У тебя уже есть одна, — равнодушно отозвалась Ся Инчэнь.
— У тебя уже есть одна, — равнодушно отозвалась Ся Инчэнь.
Лю Сан указал на Сяо Чжу:
Лю Сан указал на Сяо Чжу:
— Эта слишком толстая.
— Эта слишком толстая.
Сяо Чжу испуганно принялась теребить край платья. Ся Инчэнь бросила на него короткий взгляд, затем перевела взор на Мо Мэй:
Сяо Чжу испуганно принялась теребить край платья. Ся Инчэнь бросила на него короткий взгляд, затем перевела взор на Мо Мэй:
— Раз так, отныне будешь прислуживать окружному зятю.
— Раз так, отныне будешь прислуживать окружному зятю.
На лице Мо Мэй промелькнула едва заметная радость.
На лице Мо Мэй промелькнула едва заметная радость.
— Благодарю, — тихо проговорила она.
— Благодарю, — тихо проговорила она.
Ся Инчэнь снова повернулась к мужу:
Ся Инчэнь снова повернулась к мужу:
— Раз у тебя теперь есть Мэй, Сяо Чжу может перебраться во внешний сад.
— Раз у тебя теперь есть Мэй, Сяо Чжу может перебраться во внешний сад.
Сяо Чжу замерла от ужаса. Лю Сан тут же вмешался:
Сяо Чжу замерла от ужаса. Лю Сан тут же вмешался:
— Пусть Сяо Чжу тоже останется.
— Пусть Сяо Чжу тоже останется.
— Но ты же сам только что жаловался, что она слишком толстая?
— Но ты же сам только что жаловался, что она слишком толстая?
— Вот именно. Раскормлю ее еще сильнее, а потом продам втридорога.
— Вот именно. Раскормлю ее еще сильнее, а потом продам втридорога.
Сяо Чжу жалобно захлюпала носом.
Сяо Чжу жалобно захлюпала носом.
"Господин зять... Вы во мне свинью, что ли, увидели?!"
"Господин зять... Вы во мне свинью, что ли, увидели?!"
***
***
По возвращении в поместье маркиза следовало первым же делом засвидетельствовать почтение хозяину дома.
По возвращении в поместье маркиза следовало первым же делом засвидетельствовать почтение хозяину дома.
Маркиз Люмин, Ся Ци, уже прослышал о том, что по пути на его дочь напали четверо разбойников с горы Ганьси. Увидев, что дочь и зять целыми и невредимыми вернулись в родные стены, он наконец облегченно вздохнул.
Маркиз Люмин, Ся Ци, уже прослышал о том, что по пути на его дочь напали четверо разбойников с горы Ганьси. Увидев, что дочь и зять целыми и невредимыми вернулись в родные стены, он наконец облегченно вздохнул.
Лю Сан в сопровождении Сяо Чжу и Мо Мэй направился к своим покоям. На полпути Мо Мэй вдруг удивленно распахнула глаза:
Лю Сан в сопровождении Сяо Чжу и Мо Мэй направился к своим покоям. На полпути Мо Мэй вдруг удивленно распахнула глаза:
— Молодой господин и принцесса... живут не в одной комнате?
— Молодой господин и принцесса... живут не в одной комнате?
"Что, разочарована? Понимаю, вполне тебя понимаю... По правде сказать, я и сам чертовски разочарован"
"Что, разочарована? Понимаю, вполне тебя понимаю... По правде сказать, я и сам чертовски разочарован"
Лю Сан покосился на нее:
Лю Сан покосился на нее:
— Какие-то проблемы?
— Какие-то проблемы?
Мо Мэй тут же прикусила язык и замолчала.
Мо Мэй тут же прикусила язык и замолчала.
Лю Сан задумался. Похоже, девчонка на самом деле хотела остаться подле его жены. Но почему? Неужели она думает, что Грозовой рыцарь Цинь Ю снова явится за Ся Инчэнь? И какие вообще отношения связывают эту малышку с Грозовым рыцарем? Может, она его тайная зазноба?
Лю Сан задумался. Похоже, девчонка на самом деле хотела остаться подле его жены. Но почему? Неужели она думает, что Грозовой рыцарь Цинь Ю снова явится за Ся Инчэнь? И какие вообще отношения связывают эту малышку с Грозовым рыцарем? Может, она его тайная зазноба?
"Эх, Цинь Ю, ну и мерзавец же ты. Старый хрен, соблазнил и бросил такую кроху. Презираю тебя"
"Эх, Цинь Ю, ну и мерзавец же ты. Старый хрен, соблазнил и бросил такую кроху. Презираю тебя"
Вернувшись в покои, Лю Сан велел Сяо Чжу принести для Мо Мэй чашку каши. Однако новая служанка лишь застыла как вкопанная, не шевелясь.
Вернувшись в покои, Лю Сан велел Сяо Чжу принести для Мо Мэй чашку каши. Однако новая служанка лишь застыла как вкопанная, не шевелясь.
— Ты разве не голодна? — недоуменно спросил он.
— Ты разве не голодна? — недоуменно спросил он.
Мо Мэй не шелохнулась. Тут Лю Сана осенило. Он притворно зевнул:
Мо Мэй не шелохнулась. Тут Лю Сана осенило. Он притворно зевнул:
— Ох, что-то я притомился. Прибери-ка постель.
— Ох, что-то я притомился. Прибери-ка постель.
Мо Мэй послушно сделала шаг вперед и аккуратно расправила простыни. Лю Сан улегся и велел служанкам идти. Только когда Сяо Чжу потащила ее за собой на кухню, Мо Мэй наконец взяла в руки чашку и принялась жадно, взахлеб уплетать кашу.
Мо Мэй послушно сделала шаг вперед и аккуратно расправила простыни. Лю Сан улегся и велел служанкам идти. Только когда Сяо Чжу потащила ее за собой на кухню, Мо Мэй наконец взяла в руки чашку и принялась жадно, взахлеб уплетать кашу.
Лежа на боку, Лю Сан краем глаза наблюдал за девочкой, которая в паре шагов от него вылизывала посуду дочиста.
Лежа на боку, Лю Сан краем глаза наблюдал за девочкой, которая в паре шагов от него вылизывала посуду дочиста.
"Красиво выражаясь — принципиальная, а если по-простому — форменная мазохистка"
"Красиво выражаясь — принципиальная, а если по-простому — форменная мазохистка"
Но затем в памяти его всплыли воспоминания девятисотлетней давности. Когда-то он сам был обычным деревенским пареньком, перебивавшимся с хлеба на воду и не знавшим, удастся ли пообедать завтра. От этих мыслей в душе шевельнулось искреннее сочувствие к девчонке.
Но затем в памяти его всплыли воспоминания девятисотлетней давности. Когда-то он сам был обычным деревенским пареньком, перебивавшимся с хлеба на воду и не знавшим, удастся ли пообедать завтра. От этих мыслей в душе шевельнулось искреннее сочувствие к девчонке.
Хоть у него и появилась вторая служанка, сам Лю Сан оставался в поместье маркиза на правах праздного приживалы. Дел у него не водилось, так что и обеим девчонкам заняться было особо нечем. А эта Мо Мэй, откуда бы она ни явилась, упрямо придерживалась правила: сколько поработал, столько и поел.
Хоть у него и появилась вторая служанка, сам Лю Сан оставался в поместье маркиза на правах праздного приживалы. Дел у него не водилось, так что и обеим девчонкам заняться было особо нечем. А эта Мо Мэй, откуда бы она ни явилась, упрямо придерживалась правила: сколько поработал, столько и поел.
Делать было нечего, и Лю Сану пришлось спешно придумывать для нее обязанности. Он поручил ей каждое утро проводить для Сяо Чжу зарядку и следить, чтобы та бегала кругами по двору, сгоняя лишний вес.
Делать было нечего, и Лю Сану пришлось спешно придумывать для нее обязанности. Он поручил ей каждое утро проводить для Сяо Чжу зарядку и следить, чтобы та бегала кругами по двору, сгоняя лишний вес.
Хотя сама Мо Мэй казалась хрупкой и слабой, бегала она на удивление резво. Ради честно заработанного куска хлеба она подходила к делу со всей строгостью. Когда выбивавшаяся из сил Сяо Чжу едва волочила ноги, непреклонная наставница принималась толкать ее в спину, заставляя бедняжку выть от изнеможения.
Хотя сама Мо Мэй казалась хрупкой и слабой, бегала она на удивление резво. Ради честно заработанного куска хлеба она подходила к делу со всей строгостью. Когда выбивавшаяся из сил Сяо Чжу едва волочила ноги, непреклонная наставница принималась толкать ее в спину, заставляя бедняжку выть от изнеможения.
Сам же Лю Сан зря времени не терял. Он продолжал усердно постигать Закон правильных перемен девяти оборотов небесного бессмертного, а в перерывах зарывался в манускрипты, которые охапками таскал из Павильона духовного источника.
Сам же Лю Сан зря времени не терял. Он продолжал усердно постигать Закон правильных перемен девяти оборотов небесного бессмертного, а в перерывах зарывался в манускрипты, которые охапками таскал из Павильона духовного источника.
Незаметно для себя в совершенствовании Закона правильных перемен он совершил прорыв: от первого оборота Лазурного сияния перешел ко второму, а затем и к исследованию третьего. Но по-настоящему его поразило другое. По мере того как росла стопка прочитанных им книг, его память развивалась с пугающей скоростью, пока не достигла абсолютной фотографической точности. Стоило ему лишь раз скользнуть взглядом по странице, и текст навечно запечатлевался в сознании.
Незаметно для себя в совершенствовании Закона правильных перемен он совершил прорыв: от первого оборота Лазурного сияния перешел ко второму, а затем и к исследованию третьего. Но по-настоящему его поразило другое. По мере того как росла стопка прочитанных им книг, его память развивалась с пугающей скоростью, пока не достигла абсолютной фотографической точности. Стоило ему лишь раз скользнуть взглядом по странице, и текст навечно запечатлевался в сознании.
Лю Сан не на шутку озадачился.
Лю Сан не на шутку озадачился.
"Неужели я обрел «орлиный взор»? Или это причудливое побочное действие демонической пилюли? Разве она способна на такое?"
"Неужели я обрел «орлиный взор»? Или это причудливое побочное действие демонической пилюли? Разве она способна на такое?"
Впрочем, помнить наизусть и понимать суть — вещи совершенно разные.
Впрочем, помнить наизусть и понимать суть — вещи совершенно разные.
В один из дней он наткнулся на трактат по древнему счислению и вычислениям, но, сколько ни бился над формулами, смысл ускользал от него.
В один из дней он наткнулся на трактат по древнему счислению и вычислениям, но, сколько ни бился над формулами, смысл ускользал от него.
Математика этой эпохи, разумеется, не шла ни в какое сравнение с алгеброй из его прошлой жизни. Однако здешняя наука имела свою специфику и изобиловала причудливыми, запутанными задачами, напоминавшими олимпиадные головоломки. На первый взгляд они казались элементарными, но без опытного наставника разобраться в их логике было практически невозможно.
Математика этой эпохи, разумеется, не шла ни в какое сравнение с алгеброй из его прошлой жизни. Однако здешняя наука имела свою специфику и изобиловала причудливыми, запутанными задачами, напоминавшими олимпиадные головоломки. На первый взгляд они казались элементарными, но без опытного наставника разобраться в их логике было практически невозможно.
Лю Сан уже всерьез подумывал попросить жену нанять ему учителя. Но в этот момент в комнату заглянула Мо Мэй, которая от скуки собиралась уже одиннадцатый раз за день протереть полы. Заметив, что хозяин в растерянности завис над очередной задачей, она не выдержала и дала короткую подсказку. И тут до Лю Сана дошло: перед ним стоит настоящий гений математики!
Лю Сан уже всерьез подумывал попросить жену нанять ему учителя. Но в этот момент в комнату заглянула Мо Мэй, которая от скуки собиралась уже одиннадцатый раз за день протереть полы. Заметив, что хозяин в растерянности завис над очередной задачей, она не выдержала и дала короткую подсказку. И тут до Лю Сана дошло: перед ним стоит настоящий гений математики!
Долго не раздумывая, он тут же попросил Мо Мэй стать его наставницей.
Долго не раздумывая, он тут же попросил Мо Мэй стать его наставницей.
Поскольку император Цинь Шихуанди в свое время нещадно сжигал книги и заживо хоронил ученых мужей, в эту эпоху никто не заставлял зубрить каноническое "Четверокнижие" и "Пятикнижие" — отыскать их уцелевшие списки было непосильной задачей. Все, что сохранилось в библиотеках, относилось либо к практическим наукам, вроде орошения земель, астрономии и счисления, которые пощадила суровая цензура первого императора, либо к нехитрым философским учениям, зародившимся за последние столетия.
Поскольку император Цинь Шихуанди в свое время нещадно сжигал книги и заживо хоронил ученых мужей, в эту эпоху никто не заставлял зубрить каноническое "Четверокнижие" и "Пятикнижие" — отыскать их уцелевшие списки было непосильной задачей. Все, что сохранилось в библиотеках, относилось либо к практическим наукам, вроде орошения земель, астрономии и счисления, которые пощадила суровая цензура первого императора, либо к нехитрым философским учениям, зародившимся за последние столетия.
Чем глубже Лю Сан погружался в учебу, тем сильнее поражался: Мо Мэй ориентировалась в географии, астрономии, толковании звезд и сложнейших вычислениях так, словно знала их с пеленок.
Чем глубже Лю Сан погружался в учебу, тем сильнее поражался: Мо Мэй ориентировалась в географии, астрономии, толковании звезд и сложнейших вычислениях так, словно знала их с пеленок.
"Брал в дом простую служанку, а отхватил ходячую энциклопедию!"
"Брал в дом простую служанку, а отхватил ходячую энциклопедию!"
Лю Сан не скрывал своего восторга и прилежно внимал каждому ее слову. Сама же Мо Мэй, хоть и оставалась неразговорчивой, втайне изумлялась его поразительной памяти и мгновенной сообразительности.
Лю Сан не скрывал своего восторга и прилежно внимал каждому ее слову. Сама же Мо Мэй, хоть и оставалась неразговорчивой, втайне изумлялась его поразительной памяти и мгновенной сообразительности.
Впрочем, сам Лю Сан тоже диву давался своим успехам. Неужели падение с обрыва так удачно встряхнуло ему мозги, что в голове открылся какой-то тайный центр гениальности?
Впрочем, сам Лю Сан тоже диву давался своим успехам. Неужели падение с обрыва так удачно встряхнуло ему мозги, что в голове открылся какой-то тайный центр гениальности?
Когда выдавалось свободное время, Сяо Чжу, пользуясь статусом своего господина, ухитрялась выбивать на кухне самые изысканные лакомства. Мо Мэй из принципа отказывалась притрагиваться к барскому угощению. Тогда Лю Сан начал безжалостно выбрасывать объедки прямо у нее на глазах. Сердце бережливой девушки обливалось кровью при виде такого кощунства, и она втайне проклинала всех богачей мира, желая им скорейшей смерти.
Когда выдавалось свободное время, Сяо Чжу, пользуясь статусом своего господина, ухитрялась выбивать на кухне самые изысканные лакомства. Мо Мэй из принципа отказывалась притрагиваться к барскому угощению. Тогда Лю Сан начал безжалостно выбрасывать объедки прямо у нее на глазах. Сердце бережливой девушки обливалось кровью при виде такого кощунства, и она втайне проклинала всех богачей мира, желая им скорейшей смерти.
В конце концов, не выдержав издевательства над продуктами, Мо Мэй сдалась и начала уплетать деликатесы вместе с Сяо Чжу.
В конце концов, не выдержав издевательства над продуктами, Мо Мэй сдалась и начала уплетать деликатесы вместе с Сяо Чжу.
Через некоторое время ежедневные пробежки под строгим надзором Мо Мэй и утренняя гимнастика принесли свои плоды: Сяо Чжу заметно постройнела. Лишние сантиметры ушли в основном с талии, и пускай из-за любви к сладкому ее похудение имело свои пределы, теперь при ее миниатюрном росте и пышной груди она стала походить на очаровательную фарфоровую куклу.
Через некоторое время ежедневные пробежки под строгим надзором Мо Мэй и утренняя гимнастика принесли свои плоды: Сяо Чжу заметно постройнела. Лишние сантиметры ушли в основном с талии, и пускай из-за любви к сладкому ее похудение имело свои пределы, теперь при ее миниатюрном росте и пышной груди она стала походить на очаровательную фарфоровую куклу.
Сама же Мо Мэй, прежде истощенная до предела, на хороших харчах и при здоровом сне быстро пошла на поправку, округлилась и так похорошела, что от былой болезненной бледности не осталось и следа.
Сама же Мо Мэй, прежде истощенная до предела, на хороших харчах и при здоровом сне быстро пошла на поправку, округлилась и так похорошела, что от былой болезненной бледности не осталось и следа.
Но даже сытая жизнь не заставила ее поступиться принципами: сколько съела — столько отработай. Если раньше она прибиралась в комнатах от силы раз десять за день, то теперь натирала полы и мебель по тридцать-сорок раз. Дошло до того, что Лю Сан по утрам перестал пользоваться зеркалом — лакированные столешницы сияли так, что в них можно было рассмотреть каждую ресничку.
Но даже сытая жизнь не заставила ее поступиться принципами: сколько съела — столько отработай. Если раньше она прибиралась в комнатах от силы раз десять за день, то теперь натирала полы и мебель по тридцать-сорок раз. Дошло до того, что Лю Сан по утрам перестал пользоваться зеркалом — лакированные столешницы сияли так, что в них можно было рассмотреть каждую ресничку.
Редкие гости, заходившие раньше поболтать от нечего делать, теперь обходили его покои стороной. На этот стерильный, зеркальный пол просто нога не поднималась наступить в уличной обуви — казалось, принеси ты на подошве хоть песчинку, и это станет тягчайшим преступлением против чистоты.
Редкие гости, заходившие раньше поболтать от нечего делать, теперь обходили его покои стороной. На этот стерильный, зеркальный пол просто нога не поднималась наступить в уличной обуви — казалось, принеси ты на подошве хоть песчинку, и это станет тягчайшим преступлением против чистоты.
Окрепшая Мо Мэй, хоть и оставалась молчаливой, теперь так и лучилась юношеским задором и удивительной, бьющей через край жизненной силой. Совсем иначе дела обстояли с Сяо Чжу. Стоило Мо Мэй взвалить на себя всю домашнюю работу, как толстушка, избавленная от хлопот, обленилась окончательно. Если ее не гнали пинками на зарядку, она весь день тюленем валялась на лежанке, напоминая засыпающего поросенка.
Окрепшая Мо Мэй, хоть и оставалась молчаливой, теперь так и лучилась юношеским задором и удивительной, бьющей через край жизненной силой. Совсем иначе дела обстояли с Сяо Чжу. Стоило Мо Мэй взвалить на себя всю домашнюю работу, как толстушка, избавленная от хлопот, обленилась окончательно. Если ее не гнали пинками на зарядку, она весь день тюленем валялась на лежанке, напоминая засыпающего поросенка.
То ли из-за того, что сам Лю Сан в детстве натерпелся нужды, то ли ему просто больше нравилось видеть Мо Мэй цветущей и здоровой, он повадился лично приносить ей наваристые бульоны и целебные отвары, заставляя выпивать все до капли.
То ли из-за того, что сам Лю Сан в детстве натерпелся нужды, то ли ему просто больше нравилось видеть Мо Мэй цветущей и здоровой, он повадился лично приносить ей наваристые бульоны и целебные отвары, заставляя выпивать все до капли.
Со временем такое чрезмерное внимание заставило Мо Мэй невольно насторожиться.
Со временем такое чрезмерное внимание заставило Мо Мэй невольно насторожиться.
"С чего бы господину зятю так печься обо мне?"
"С чего бы господину зятю так печься обо мне?"
И тут ей невольно вспомнились его недавние слова:
И тут ей невольно вспомнились его недавние слова:
"Сначала откормить, а потом продать повыгоднее..."
"Сначала откормить, а потом продать повыгоднее..."

Комментарии

Загрузка...