// Редактировал не в лучшей форме, поэтому если будут опечатки, не стесняйтесь писать об этом в комментариях
— Мам, а почему она такая грустная?
— Это потому что она добрая и искренняя. Если так можно выразиться.
— Правда? Но какая тут связь?
Было видно, что ей не хотелось отвечать на мой вопрос.
— Ты ведь умный мальчик, так что должен сам понять.
Я обхватил колени руками и замер, внимательно слушая, как делал всегда, когда боялся упустить что-то важное.
— Таких детей часто ненавидят ровесники. Многим просто не нравится само мысль о том, чтобы быть добрым.
— Почему?
— Тебе всего шесть лет, а все-то ты хочешь знать, Ицуки. Но ты должен понимать: далеко не все люди такие.
— Правда?
— Да. Вот твой отец, например, был очень сильным человеком, но никогда не обращал эту силу во вред другим.
Не понимаю. Выходит, чтобы не быть грустным, не нужно быть добрым и искренним?
— Мам, а что такое доброта?
На этот вопрос мама тоже ничего не ответила. Она лишь погладила меня по голове и отвернулась к окну.
Ты мне врала, мама.
• • •
Точно. Сегодня исполнилось ровно пять лет. Тогда мне было двенадцать. Лет, а не дней. Сон отпустил не сразу: я еще какое-то время безучастно разглядывал потолок своей комнаты, пока окончательно не вспомнил, где нахожусь. Поднялся с кровати, мысли в голове наконец прояснились. Обычно раз в год мы с Котой вместе бываем в моем родном городе. В этот раз, скорее всего, снова поеду с ним. Одному там жуть как скучно, а в компании можно хотя бы в кафешку заглянуть, да и еще что-то получше.
Быстро собравшись, я успел как раз к началу смены. Минут через десять после начала смены подумал: "Самое время спросить у Коты". У него как раз выдалось пару свободных минут, пока мы с Курокавой еще были немного заняты.
— Слушай, Кота.
— М-м?
— Не хочешь со мной и в этот раз со мной съездить?
— А?.. А, ты про это. Слушай, я ничего против твоего родного городка не имею, но извини, в этот раз ну никак не выйдет. Дела личные.
Кота почесал затылок и отвел взгляд. Ясный знак, что дальше расспрашивать бесполезно.
— Ясно. Ну, тогда ничего не поделаешь.
Похоже, в этот раз придется поскучать. Скука, пожалуй, мой главный враг.
— О чем вы?
— Да Ицуки раз в год на один день к себе на родину мотается.
— Зачем? .. Впрочем, неважно.
Я уже собрался вмешаться в разговор, но, к счастью, Курокава сама осеклась. Если Кота найдет мне попутчика, буду только благодарен. Курокава вполне подойдет: интерес к ней у меня еще не угас. Однако, оценивать людей с точки зрения личного интереса — такая себе идея, я знаю. Я отвратителен. Впрочем, дружба между мужчиной и женщиной чаще всего на интересе и строится. А интерес всегда приводит к ожидаемому результату. Точнее, к одному из нескольких исходов.
— ... В общем, дыра там жуткая. Вот я с ним за компанию и езжу.
— Тогда, может, я с ним поеду? Если он не против, конечно.
И с чего это она решает все напрямую с Котой, начисто игнорируя мое присутствие?
— Отличная идея. Но лучше у него самого спроси.
Эй, Курокава, спрашивать надо у меня. Спасибо, Кота.
— Ну, пожалуй.
— Курокава-сан, а как же работа?
— Завтра же выходной.
— Совсем из головы вылетело.
С другой стороны, если подумать, мне без разницы, с кем ехать. Вопрос лишь в том, зачем ей бросать все и тащиться со мной только потому, что мне "нечем заняться"? Странно все это, но винить ее не за что. Скорее, стоило бы поблагодарить. Хотя нет, не сейчас. Она ведь еще ничего для меня не сделала.
— Поступай как знаешь.
— И это вся твоя благодарность?
— А ты ради "спасибо" собралась ехать?
— Нет! Вовсе нет!
• • •
На перерыве мы с Курокавой обсудили детали, но ничего интересного в этом разговоре не было. И вот прямо сейчас мы возвращаемся домой. По привычной улице. Асфальт еще хранил дневное тепло, но воздух уже начал остывать, и наши тени вытягивались далеко вперед. Но так тихо, как сегодня, здесь еще никогда не было.
— Слуш...
— Слушаю.
— Не переби...
— Я и не перебиваю.
Она слегка ткнула меня кулаком в плечо. Скорее чисто символически, чем всерьез. Даже немного удивительно, что столь простое действие произошло так поздно... или, наоборот, слишком рано? Что девушки вообще чувствуют в такие моменты? Облегчение? Да вряд ли.
— Ну давай, говори уже.
— Эм... Не дашь свой аккаунт в ENIL? Ну, мало ли что случится...
Она сунула руку в карман, вытащила смартфон и почти мгновенно открыла приложение. Словно заранее знала, что я соглашусь, и не хотела упускать момент.
— Хорошо.
Я продиктовал ник по буквам, а она вбила его в строку поиска. От спешки ее пальцы пару раз соскальзывали с клавиш. Спустя пару секунд на экране высветился профиль, и она молча нажала кнопку добавления в друзья.
Экран смартфона мигнул уведомлением, озарив наши лица в полумраке.
"Новое уведомление: nokorineko"
// "nokorineko" — "потерянная кошка", или близкое по смыслу
Надо же, действительно кошка. Так... стикер с сердечком...
Она замерла над экраном с зависшими над клавиатурой пальцами, а затем резко, почти с досадой, ткнула куда-то мимо.
— Ой! Нет, я случайно!
— Так даже лучше.
— ... Че?
Похоже, я вогнал ее в ступор. Ха-ха. Она тут же спрятала телефон обратно в карман, словно это могло все исправить.
— Ничего.
Пройдя пару шагов, она снова не сдержалась, достала смартфон и еще раз открыла переписку. На этот раз вглядывалась в экран внимательнее, а потом перевела взгляд на меня.
— Хм, "bokyaku"? Странный никнейм.
— Какой есть.
// "bokyaku" — "забвение", состояние, когда что-то забыто и перестало сохраняться в памяти или сознании
Распрощавшись, я пошел прямиком домой. Подготовился к завтрашнему дню. Договорились встретиться утром, а к вечеру вернуться. По крайней мере, хотелось бы на это надеяться. Потом поел. Перед сном немного почитал книгу. И заснул. Спалось не очень, было душновато. Надеюсь, не простудился. Впрочем, глупо ожидать от этого мира слишком много надежды.
• • •
Утро. Я стоял на станции и ждал Курокаву. Она опоздала на пару минут от назначенного времени. Пыталась казаться невозмутимой, но было заметно, с каким трудом она пытается выровнять сбившееся дыхание.
— Прости, долго ждал?
— Да.
— Как всегда жестоко.
Может быть.
Добрались мы на удивление быстро, часа за четыре. Пейзаж за окном сменялся: городские улицы уступили место пригороду, затем потянулись рисовые поля, а где-то на середине пути меж холмов на мгновение показалось серое, спокойное море под пасмурным небом. Все это время мы с Курокавой продолжали читать тот самый том "87". Честно говоря, вынужден признать: это были неплохие четыре часа. Но рассказывать об этом особо нечего. Сразу по приезде мы вышли со станции, заглянули в магазинчик купить чего-нибудь попить и направились к месту назначения.
— Ицуки-сан, а куда мы идем?
— Сама увидишь.
Мы проходили мимо знакомых зданий: вон средняя школа, вон мой любимый магазинчик, где, наверное, до сих пор работают знакомые продавцы. Или вот дом друга детства. В детстве у меня было много друзей, очень много. Наверное, потому что я был слабым. Да, определенно поэтому.
Улицы здесь были у́же, чем в городе, где я живу сейчас, а провода над головой густо свисали, прогибаясь меж столбов под собственной тяжестью. Где-то залаяла собака, раздраженная нашими шагами, но быстро смолкла. В воздухе витал какой-то щемяще-знакомый запах: то ли горячего асфальта, то ли далекой реки, я так толком и не понял. Мы шли молча, и если меня эта тишина ничуть не тяготила, то для нее, похоже, все ощущалось совсем иначе.
— Пришли.
— Кладбище?
— Нет, место сбора участников государственной программы тестирования вакцин.
— У тебя порой жуткие шуточки.
Она поправила ремешок сумки на плече, но с места не сдвинулась. На удивление спокойная. Точнее, правильнее сказать... заинтересованная.
— Какие есть.
Мы с Курокавой вошли в ворота. Все как обычно, без всяких проблем: забор низкий, калитка не заперта, а смотритель, подметавший дорожку в глубине, лишь слегка кивнул издалека. В конце концов, я прихожу сюда уже не в первый раз.
••••••••••
Надгробные камни здесь даже на вид казались ледяными: серый камень, потемневший у основания от застоявшейся воды. Я прочитала высеченные на плите имена. Мужчина средних лет, фамилия Итиносэ. Имя то ли стесано, то ли стерлось от времени, не разобрать... Пальцы невольно потянулись очертить контур выбитых линий, но в последний миг я отдернула руку. Рядом покоилась девочка, Итиносэ Куроми. Судя по возрасту, на момент смерти она училась где-то в средней школе. Они умерли в один и тот же день. Вот только девочка — годом позже. За могилой никто не ухаживал: в трещинах камня пробился мох, у подножия скопились сухие листья, и ни единого цветка. Будто сюда вообще никто не приходит. Но ведь Ицуки навещает это место каждый год... Неужели всего за год все может прийти в такое запустение? Гадать бессмысленно, лучше спросить прямо.
Но Ицуки просто стоял. Он не делал ровным счетом ничего из того, что обычно делают в таких местах. Даже цветов не принес. Он просто смотрел на камень, будто, кроме самого себя, ему и принести-то сюда было нечего.
— Поче...
— Будь счастлива.
Сказал он это, не отрывая взгляда от надгробия девочки, с абсолютно бесстрастным лицом. Но я заметила, как всего на мгновение его пальцы сжались в кулак и тут же разжались обратно, будто он сам не заметил этого движения. Затем он развернулся и зашагал к выходу, даже не оглянувшись.
— П-постой!
— Чего тебе?
— И это все?
— Да. А должно быть что-то еще?
— Ну, прибраться, принести хоть немного воды, зажечь благовония. Или почему Каэдэ-сан этого не делает? Вы ведь вместе приезжаете?
Он впервые посмотрел на меня с таким выражением лица, словно искренне не понимал, зачем вообще отвечать на столь тупые вопросы.
— А, ты об этом. Забудь.
Он снова отвернулся и прибавил шагу. Я поспешила за ним, стараясь не отставать.
— Но почему?..
— Потому что так надо.
— Почему ты вечно ничего мне не рассказываешь?
— А почему я вечно должен тебе что-то рассказывать?
— Н-ну... Потому что мы ведь друзья.
Он ничего не ответил. Мы покинули кладбище. Звук закрывающейся калитки оказался тише, чем я ожидала. Дорога оттуда вела под уклон вдоль невысокой каменной ограды, увитой плющом, и я старалась смотреть на эту зелень, а не ему в спину. Идти рядом с человеком, который только что бросил всего два слова у детской могилы, и не находить слов для разговора оказалось куда тяжелее, чем я думала. Где-то вдалеке прозвенел велосипедный звонок, всего один раз, и этот совершенно не кладбищенский, будничный звук немного привел меня в чувство.
Что я вообще здесь делаю? Сама напросилась поехать, сама решила, что имею право быть рядом в такой день, а теперь плетусь позади, не зная, что сказать, и отчетливо желаю лишь одного: чтобы все это поскорее закончилось. Каким бы чудовищным ни казалось такое желание по отношению к кладбищу.
— Ты права.
Наконец-то он ответил. Я и сама толком не понимала, почему так ждала ответа. Почему то, ждала...
— Обычно после них двоих я навещаю мать. Если её вообще можно так назвать. В любом случае, думаю, тебе стоит узнать кое-что до того, как мы придем.
— Мм..?
Любопытство, и одновременно немного страха во мне, как всегда, разом вспыхнули противоречивые чувства.
Он остановился на краю дороги и уставился куда-то вдаль, на дома, избегая смотреть мне в лицо.
— Отец тогда только-только стал хирургом. Мать была беременная мной, но первой на свет появилась Куроми… ребенок от другой женщины, отец из жалости привел ее в наш дом. Я родился следом, буквально через пару месяцев. Так что мы с ней были практически ровесниками.
Голос его звучал спокойно, но время от времени на стыках слов едва уловимо подрагивал там, где обычно люди не запинаются. Благодаря этому я понимала: для него это не просто пустой разговор. Это напоминало, что он тоже живой человек.
— Куроми не была её дочерью. Отец... изменил ей. Он любил Куроми, а мать ее ненавидела. И все же ей пришлось принять эту девочку, лишь бы не разрушить брак...
— ...погоди немного.
Не дожидаясь меня, он опустился на стоящую рядом скамейку и уставился на свои сцепленные руки. Костяшки пальцев побелели от слишком крепкой хватки. Собравшись с мыслями, он продолжил. Я села рядом, отступив на полшага: на таком расстоянии, чтобы это не выглядело холодной отстраненностью, но и чтобы ему не казалось, будто я лезу в душу.
— Не знаю, почему для нее было так важно сохранить этот брак. Но факт остается фактом. Как бы там ни было, однажды отец не смог спасти дочь какого-то богатенького и мутного типа. Все, что я помню о том типе, это его фамилия.
Он говорил, уставившись прямо перед собой, и в его голосе сквозил не столько надрыв, сколько сожаление. Но я ничего не могла поделать. Я еще не настолько близка ему, чтобы утешать... хотя мне очень хотелось. Хотелось хотя бы на миг коснуться его плеча, но духу не хватило, и руки так и остались лежать на коленях.
— Что произошло дальше, думаю, и так понятно: на следующий день отца нашли в петле. Официально все выставили как самоубийство из-за чувства вины. Вот только у нас здесь закон не писан людям, способным за одну ночь довести врача до петли угрозами. Мы с матерью прекрасно знали, чьих это рук дело. С Куроми мы врагами не были, но из-за школы и собственного круга общения я от нее отдалился. В итоге она, наверное, решила, что осталась в этом мире совсем одна.
Он сделал паузу ровно на один вдох, прежде чем продолжить, будто следующие слова давались куда тяжелее прежних. Где-то позади прошуршала шинами и скрылась вдалеке машина, и на миг почудилось, будто весь остальной мир исчез, оставив нас двоих на этой скамейке. Мне хотелось его остановить, но я не смогла...
— Словно в отместку нам с матерью, она сделала то же самое день в день, ровно через год. До сих пор не понимаю, откуда у нее вообще взялись на это силы. Из-за этого Каэдэ возненавидела мать, решив, что во всем виновата она. Ну, я и сам думал так же, но хотя бы молчал. А потом Каэдэ сбежала в тот город, где мы сейчас живем. Бросила меня одного. В конце концов и мать окончательно сломалась и спилась.
— Мне так жаль, я...
— Мне не нужна жалость. Я рассказал тебе это только затем, чтобы ты знала, с каким человеком тебе предстоит столкнуться, а не ради сочувствия.
Он произнес это сухо, без всякого нажима, но наконец расцепил пальцы и потер ладони друг о друга. Затем поднялся со скамейки, дождался, пока встану я, и снова зашагал вперед. У меня не находилось слов, чтобы выразить чувства от услышанного. Дожить до таких лет и ни капли не сломаться внутри — это поразительно. Я не знаю, как ему помочь. В этой ситуации я совершенно бессильна.
Мы зашли в супермаркет. Ицуки-сан сказал, что обычно покупает продукты, чтобы приготовить для нее хоть раз нормальную домашнюю еду по ее же рецептам. Не потому, что она питается одними полуфабрикатами. По его собственным словам, он понимает, что этим ничего не изменишь, но для него это способ выразить некую невысказанную словами благодарность. Он шел от полки к полке так уверенно, словно годами заучивал этот маршрут: здесь рис, здесь овощи, ни разу не заколебавшись. Я просто шла рядом, катила тележку и старалась не слишком много думать об услышанном. Но не думать было невозможно.
Минут через десять мы подошли к какому-то невзрачному домику. По дороге сюда из-за одинаковых заборов то и дело мелькали чужие огороды, в чьих-то дворах на веревках сушилось белье. Это была самая обычная, тихая, ни капли не пугающая улочка, отчего казалось еще более неправильным, что в ее конце нас ждет то, о чем он рассказывал. Он нажал на звонок. Один раз, второй, тишина. На третий тож... а, погодите. Дверь приоткрылась, и на пороге показалась уже немолодая, исхудавшая женщина.
— Надо же, Ицуки.
— И тебе не хворать.
В мою сторону она даже не взглянула. Мы вошли внутрь. В доме оказалось на удивление чисто. Но воздух насквозь пропитался тяжелым запахом перегара и табака, въевшимся, казалось, в самые обои.
— И зачем ты притащил сюда эту дрянь?
— Так вышло, у Коты в этот раз не получилось.
Грубость еще можно было списать на выпивку, но в голосе звенела неприкрытая ненависть. Как горько. Я невольно опустила взгляд, уставившись на свои туфли. О чем эта женщина вообще говорит? Точнее, почему? Тут Ицуки-сан обратился ко мне:
— Я пока приготовлю поесть, а ты поднимись на второй этаж. Можешь посидеть в моей комнате, книжку почитать, если хочешь.
— Хорошо.
В любом случае, сейчас лучше не мешаться под ногами. Так я подумала.
В этой повисшей по всему дому тишине звук шагов по ступеням прозвучал предательски громко. Внизу продолжался разговор, но без особого оживления: обоим явно не хотелось говорить. И все же они разговаривали. Я поднялась на второй этаж.
Там вся стена была увешана фотографиями: выцветшими, в дешевых рамках. На некоторых был кто-то, похожий на Каэдэ, на других, на Ицуки. Но время от времени попадался еще один человек, чье лицо было наглухо закрашено маркером. Маркер давно высох. Я сразу же сообразила, стараясь ступать неслышно, на цыпочках спустилась вниз, достала из шкафчика неиспользованную бутылку спиртного. Капнула совсем немного на рукав и осторожно потерла стекло рамки... Лучше бы я этого не делала.
• • •
Под маркером оказалась девочка, до жути похожая на меня. У меня на миг перехватило дыхание. Пока снизу не донесся скрип половиц, я так и стояла, не в силах оторвать взгляд от стекла. Теперь мне наконец все стало ясно. Почему он ничего не рассказывал? Я тут же сделала вид, будто ничего не видела, и поспешила обратно наверх. Маркера у меня нет, остается лишь надеяться, что мы уйдем отсюда раньше, чем она заметит.
Похожа. Не просто слегка, а настолько, что даже его мать с одного беглого взгляда рассмотрела меня в ней. И вот теперь я стою в чужом доме. В доме, где кто-то, вернее, и так понятно кто — закрасил маркером лицо девочки, похожей на меня как две капли воды. Во мне нет ни ужаса, ни жалости, во всяком случае, не только они. Стыдно признаться, но первой моей мыслью было не "бедный Ицуки" и не "бедная Куроми", а "так вот почему он так со мной обращается и держит дистанцию". Неужели он с самого начала заметил это сходство? Использовал ли он меня как замену, пусть даже неосознанно? И самое отвратительное: даже если так, мне все равно хочется быть с ним рядом. Но в то же время не хочется так думать. Со мной явно что-то не так.
// Или "меня в ней", я хз данная структура работает, ща сложно думать чутка. Устал.
Потом я направилась в комнату Ицуки, как он и велел. Небольшая, уютная комната. Заправленная кровать, книги аккуратными рядами на полках, ни единой лишней вещицы. Будь на моем месте любая нормальная девчонка, она бы, наверное, уткнулась лицом в его подушку, но... сейчас совсем не до этого. Эта нарочитая чистота и идеальный порядок даже пугали, словно давили на меня, будто кто-то очень долго учился не оставлять после себя вообще никаких следов. Именно такое впечатление у меня сложилось. Я взяла с полки первую попавшуюся на глаза книгу, присела на краешек кровати и принялась читать, но смысл текста почти не укладывался в голове: я раз за разом перечитывала одну и ту же строчку, а перед глазами неотвязно стояло то самое замазанное маркером лицо.
Будь я по-настоящему хорошим человеком, сейчас бы наверняка думала только о том, каково это жить с таким грузом прошлого, и как ему помочь. Но вместо этого я ловлю себя на мысли о всяких глупостях. Наверное, я просто дрянь, как она и сказала. Но поделать с собой ничего не могу.
Не знаю, сколько прошло времени, когда до меня донеслось:
— Курокава-сан!
К тому моменту у меня уже разболелась голова. Когда много читаю, мне почему-то всегда становится не по себе. С самого детства такое.
Я спустилась по лестнице, Ицуки-сан уже ждал.
— Пошли.
— Угу.
Уже через пару минут мы покинули это жуткое место. На улице почти стемнело, фонари вдоль дороги зажигались один за другим, словно делали это через силу.
— А почему она так ко мне отнеслась?
— Ты правда не поняла? Сама ведь видела.
— Откуда ты знаешь?
Он немного подумал, прежде чем ответить:
— Я нарочно отправил тебя туда, чтобы не говорить в лоб о том, как вы похожи. К тому же, одна банка была открыта, хотя когда мы входили, она стояла запечатанная. Значит, ты стерла маркер.
... Пугающая дедукция.
— Я даже не знаю, что сказать...
— Ну вот и все. Ты просто напомнила ей Куроми.
— Жестоко, жестоко!
Ах, я снова неосознанно легонько ткнула его кулаком в плечо. Когда идешь в такой близости от этого парня, держать себя в руках становится непосильной задачей... Стоп, погодите! Сейчас нужно думать о другом... но не получается. Самое ужасное, даже узнав обо всем, что произошло, даже поняв, чьей заменой являюсь, я все равно безумно рада идти рядом именно с ним, а не с кем-то другим. Вернусь домой, надо будет хорошенько все обдумать.
Станция оказалась очень атмосферной, мне понравилось. Низкий гул вечерней электрички, редкие объявления диктора, тусклый свет станционных фонарей, вокруг которых уже роились стайки ночных бабочек. Мы сели у окна, в этот час вагон был почти пуст, и в стекле смутно отражались знакомые силуэты виденных утром зданий, но теперь уже в совершенно ином свете. Дорога выдалась скучной: за окном стояла тьма, и, кроме редких огоньков в домах, взгляд цеплялся лишь за наши размытые отражения в темном стекле. Но было и кое-что хорошее. Уставший Ицуки задремал, прислонившись к моему плечу. Дыхание его почти сразу выровнялось, а голова медленно, сантиметр за сантиметром, опускалась все ниже. Прямо как сцена из какой-нибудь романтической комедии!
Боже, как паршиво я поступаю. Сейчас совсем не время забивать голову подобным. Теперь, когда я все узнала, нужно что-то делать с этой информацией, но я совершенно не представляю, что именно. Мысли наотрез отказываются слушаться. Мне так хочется хоть как-то ему помочь... Но с другой стороны, я для него, лишь живое напоминание о той девочке. И все же я сижу здесь, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить его, и втайне мечтаю, чтобы эта поездка продлилась еще на пару остановок дольше. Нормально ли вообще испытывать одновременно чувство вины и счастье из-за одного и того же человека?
Борясь с собственными мыслями, я кое-как осознала, что мы приехали.
— Ицуки-сан, просыпайся.
— М-м...
Кое-как разбудить его все же удалось. Мы вышли со станции и побрели по домам. Город встретил нас привычной суетой: из распахнутого окна какой-то кофейни доносилась музыка, за углом со звонком пронесся велосипед, и этот будничный вечерний шум словно по капле смывал события прошедшего дня, пусть я и понимала, что ненадолго. Ицуки-сан выглядел уставшим, но упорно шагал впереди. Достойно уважения. И все-таки, как же мерзко я себя веду! Хватит уже смотреть на него так.
Я просто ничтожество.
Какое-то время мы шли молча, и я то и дело украдкой поглядывала на него, словно надеясь отыскать там ответы на вопросы, которые сама толком не могла сформулировать. Ноги гудели от долгой ходьбы, а в голове было пусто и одновременно шумно, совсем как на той платформе.
— Проводишь до дома?
— Ладно.
Оставшуюся часть пути мы прошли почти без слов, просто плечом к плечу, и это молчание больше не давило так тяжело, как днем, а скорее успокаивало, ощущаясь чем-то привычным. Фонари вдоль улицы горели через один, и полосы темноты между ними были настолько густыми, что его силуэт на пару секунд буквально растворялся, пока снова не выступал на свет очередного фонарного круга.
Дойдя до моего дома, я остановилась у дома, а он замер чуть поодаль, засунув руки в карманы, будто не решаясь, сразу уйти или подождать, пока я что-нибудь скажу. Мне хотелось сказать так много... например, извиниться, сказать, что я ума не приложу, с каким лицом теперь смотреть на него и как перестать думать о той девочке. Но в итоге с губ сорвались лишь привычные слова:
— Прости меня, если что.
— Прощаю.
Он ответил так же сухо и ровно, как и на протяжении всего дня, словно и понятия не имел, что я на самом деле хотела сказать. Может, оно и к лучшему. Я провожала его взглядом, пока он не скрылся за углом, и только тогда позволила себе выдохнуть.
Вот и все. Он ушел домой.
••••••••••
На следующее утро Курокава не ответила ни на сообщения, ни на звонки. Будь все как обычно, я бы просто забил и сделал вид, будто вообще не знаю такого человека. Но в этот раз я так поступить не могу.

Комментарии

Загрузка...