Хэйцзы немного побаивался учительницу математики Чэн Хуэйсянь.
Чэн Хуэйсянь была не сказать чтобы писаной красавицей, но ее большие лучистые глаза словно умели говорить. Хэйцзы очень любил слушать ее уроки — в том, как она преподавала, чувствовался особый подход, она умела сделать скучнейшую аналитическую геометрию невероятно живой и увлекательной. Хэйцзы часто думал: как было бы здорово, если бы Чэн Хуэйсянь вела еще и литературу, ведь уроки учителя словесности Цай Цзиньбяо казались сухими и донельзя унылыми.
В последнее время учительница Чэн Хуэйсянь то и дело заставляла Хэйцзы приходить по вечерам к ней в общежитие. Он боялся оставаться с Чэн Хуэйсянь наедине. Стоило ей увидеть, что он пришел, как она преображалась — становилась необычайно оживленной, а ее огромные глаза сияли, словно весенняя рябь на воде. Чэн Хуэйсянь доставала завернутые в целлофан фруктовые леденцы и угощала его, а Хэйцзы улавливал исходящий от нее диковинный аромат. Он никак не мог понять, чем именно пахнет: то ли орхидеями — нет, жасмином; и снова не то, миндалем — тоже нет, а может, ночной фиалкой? И опять мимо... Словом, это был какой-то цветочный запах.
Аромат исходил от самой Чэн Хуэйсянь.
Днем, слушая ее уроки, он не чувствовал этого запаха — лишь по вечерам, в ее крошечной комнатенке площадью всего в двенадцать квадратных метров, до него доходил этот тонкий флер. Домик учительницы Чэн Хуэйсянь был насквозь пропитан им.
Вдыхая этот аромат, Хэйцзы ощущал в груди сладковатый трепет. И все же он по-прежнему немного робел перед Чэн Хуэйсянь.
Она усаживала его за маленький обеденный стол делать уроки, а сама принималась проверять ученические тетради за письменным столом. Хэйцзы писал сочинения и примеры, упиваясь окружающим благоуханием, и каждый раз, когда он делал глубокий вдох, его охватывало странное, необъяснимое чувство вины.
Учительница Чэн Хуэйсянь собиралась ложиться спать, и только тогда Хэйцзы закидывал за плечи школьный рюкзак и отправлялся домой.
Он никак не мог взять в толк, зачем учительница Чэн Хуэйсянь зовет его к себе. Когда он рассказал об этом Ван Чуньхуну и Ли Юаньсиню, те тоже нашли это странным, но Хэйцзы умолчал об одной детали — о том самом необычном аромате, что источала Чэн Хуэйсянь.
Ван Чуньхун тогда заявил:
— По-моему, учительница Чэн влюбилась в Хэйцзы.
Ли Юаньсинь возразил:
— Да ну, быть не может. Она ведь учительница, к тому же городская, с чего бы ей влюбляться в Хэйцзы?
— Всякое бывает, в этом мире может случиться что угодно, — стоял на своем Ван Чуньхун.
Хэйцзы оборвал их:
— Ладно, хватит, прекратите молоть чепуху, надоели!
Заметив, что Хэйцзы злится, они перестали обсуждать, влюбилась ли в него учительница Чэн Хуэйсянь. Хэйцзы молчал. Его душевные струны продолжал тревожить тот самый загадочный запах.
Однажды ночью Хэйцзы, как обычно, делал уроки в комнатке учительницы Чэн Хуэйсянь. Вдруг он услышал испуганный возглас учительницы Чэн:
— Кто там?
Хэйцзы тоже заметил, как за окном учительницы Чэн мелькнула и тут же скрылась какая-то темная тень. Хэйцзы распахнул дверь и бросился в погоню — с тех пор как немой дядя погиб, смелости у него явно прибавилось. Учительница Чэн крикнула вслед:
— Хэйцзы, не преследуй его, вернись!
Хэйцзы увидел, как темный силуэт во весь опор мчится к школьным воротам. Фигура показалась ему до боли знакомой, будто он уже где-то ее видел.
И тут до него внезапно дошло, зачем учительница Чэн Хуэйсянь звала его к себе в общежитие. На душе у него сразу стало легко и спокойно, а та крошечная капелька страха испарилась в одно мгновение без следа.
Вернувшись в комнату учительницы Чэн Хуэйсянь, он хлопнул себя по груди и произнес с удалью настоящего мужчины:
— Учительница Чэн, пока я здесь, вам нечего бояться!
Большие глаза Чэн Хуэйсянь судорожно моргнули, а на лице появилась горькая улыбка:
— Ах ты мой хороший Хэйцзы, я и не боюсь!
Учитель словесности Цай Цзиньбяо был классным руководителем Хэйцзы.
Он родом из деревни Цюйлю. Сначала работал сельским учителем без официального статуса, а когда его перевели в штат, стал классным руководителем Хэйцзы. Тесть Цай Цзиньбяо — Цю Хому — занимал должность секретаря производственной бригады в деревне Цюйлю. Можно сказать, всем своим нынешним положением Цай Цзиньбяо был обязан именно Цю Хому. Именно поэтому Цай Цзиньбяо, будучи мужчиной хоть куда, дома ужасно боялся своей жены Цю Сюсю. Цю Сюсю была самой обычной деревенской бабой, ничем не примечательной: как и большинство сельских женщин, после родов она заметно постарела, лицо покрылось пигментными пятнами, груди отвисли и бесформенно качались, а тяжелый зад опустился, из-за чего при ходьбе ее тело покачивалось из стороны в сторону.
Цю Хому как-то раз пустил по деревне слух, мол, если Цай Цзиньбяо постарается, то вполне сможет дорасти и до директора средней школы. Смысл этих слов был понятен каждому: нечего, дескать, смотреть на него свысока только потому, что дома он ходит под каблуком у жены — когда он станет директором, это будет вам не шутки!
Хрен знает, удастся ли ему когда-нибудь выбиться в директора, но односельчане как презирали его, так и продолжали презирать, и многие ученики — например, Ван Чуньхун — не были исключением. Ван Чуньхун прямо при Хэйцзы и Ли Юаньсине заявлял:
— Вот вырасту, и если женюсь на такой бабе, как жена учителя Цай, я собственную голову в парашу суну и захлебнусь!
Ли Юаньсинь после этих слов заливался хохотом. А вот Хэйцзы не смеялся: он по-прежнему глубоко уважал учителя Цая, пусть даже его уроки словесности и навевали смертную тоску.
Однажды Цай Цзиньбяо отвел Хэйцзы в сторону, за раскидистое дерево камфорного лавра, и с суровым видом спрошел:
— Слышал я, ты в последнее время повадился по вечерам бегать в общежитие к учительнице Чэн. Правда это?
Хэйцзы опустил голову и ответил:
— Правда!
Цай Цзиньбяо проникновенным голосом произнес:
— Хэйцзы, ты ведь уже не ребенок, неужели не понимаешь, что болтают люди?
Хэйцзы подумал: я каждую ночь защищаю учительницу Чэн Хуэйсянь, и мне плевать, кто и что говорит.
Видя, что он молчит, Цай Цзиньбяо продолжил:
— Люди говорят, будто вы с учительницей Чэн крутите роман.
У Хэйцзы в голове словно зазвенело. Он выпалил:
— Ничего подобного!
Тогда Цай Цзиньбяо сменил тон и заговорил иначе:
— Хэйцзы, я же знаю: ну как ты можешь закрутить роман с учительницей? Это же полный бред, ежу понятно. Разве я могу не верить тебе, раз уж остальные не верят?
Хэйцзы промолчал.
Цай Цзиньбяо добавил:
— В общем, с сегодняшнего дня по вечерам туда больше ни ногой.Хэйцзы кивнул.Цай Цзиньбяо удовлетворенно улыбнулся:
— Тогда возвращайся.
Хэйцзы был словно в тумане, в голове царила полнейшая каша. Целых несколько дней он избегал учительницу Чэн. Да и сама учительница Чэн вела себя так, будто ничего не произошло, и больше не звали его к себе в общежитие. На душе у Хэйцзы было пусто и тревожно.
Каждый раз, когда он видел те влажные, словно умеющие говорить глаза учительницы Чэн Хэйсянь, ему неизменно вспоминался тот пьянящий аромат. Годы спустя, когда в одном из городов он полюбит девушку с точно такими же выразительными и влажными глазами, ему вдруг вспомнится этот странный аромат, исходивший от учительницы Чэн Хуэйсянь. Он будет смотреть на большеглазую девушку с сильным городским налётом, застенчивый, как девочка, и так и не осмелится произнести вслух заветное слово «люблю», затаившееся на самом дне сердца.
Ночь снова сгустилась.
Хэйцзы приснился сон.
Ему привиделось, будто какая-то темная фигура подошла к двери общежития учительницы Чэн Хуэйсянь, отмычкой взломала замок ее комнаты и, сжимая в руке сверкающий острый нож, на цыпочках пробралась к ее кровати. Учительница Чэн сладко спала, ровно и размеренно дыхание. Фигура занесла острый нож и вонзила его в Чэн Хуэйсянь, и пронзительный крик учительницы Чэн Хуэйсянь разорвал ночную тишину!
Хэйцзы с громким воплем проснулся от кошмара, сплошь облитый холодным потом.
Он подумал, что завтра вечером во что бы то ни стало должен пойти к учительнице Чэн Хуэйсянь делать уроки, иначе он не сможет успокоиться.
В тот день у Хэйцзы с самого утра было дурное настроение, все валилось из рук. Вернувшись после школы домой, он услышал, как кудахчет старая рябая курица во дворе. Эта курица в последнее время перестала нестись и то и дело кудахтала, отчего Хэйцзы чувствовал себя раздраженным и растерянным. Он подошел и со злости пнул старую курицу ногой, та с шумом взмахнула крыльями и снова упала на землю.
Из дома вышла мать и спросила его:
— Хэй-эр, что такое, случилось что-то неприятное?
Хэйцзы буркнул хриплым голосом:
— Ничего.
Закончив говорить, он взял коромысло и пошел за водой. Сначала он должен был набрать полные ведра для Бабушки Чимао, а уже потом — для собственной семьи. К тому моменту, как он управился с водой, сумерки уже миновали.
Поужинав, он закинул за спину школьный портфель и отправился в школу.
В школе царила тишина.
Он подошел к двери общежития Чэн Хуэйсянь и уже собирался постучать, как услышал чьи-то голоса. Тихонько пробравшись к окну, он обнаружил, что сегодня шторы в комнате Чэн Хуэйсянь задернуты и заглянуть внутрь не получается.
Он расслышал голоса изнутри. Женщиной, разумеется, была Чэн Хуэйсянь, а мужчиной — никто иной, как его классный руководитель Цай Цзиньбяо. Одолеваемый любопытством, Хэйцзы присел под окном Чэн Хуэйсянь и прислушался к их разговору, от которого его сердце заколотилось птицей, запертой в клетке.
Кто бы мог подумать, что Цай Цзиньбяо, чьи школьные уроки были скучными, умел говорить так сладко и проникновенно — особенно в эту ночь, беседуя с учительницей Чэн Хуэйсянь. Голос Цай Цзиньбяо был тихим, обладающим каким-то особенно приятным для слуха бархатным тембром. Он говорил живо и страстно, от его слов замирало сердце, и казалось, будто он читает стихи.
Хэйцзы кое-что понял.
Он вдруг вспомнил ту темную фигуру у окна в тот вечер. Оказывается, это был Цай Цзиньбяо.
Но ведь у Цай Цзиньбяо есть жена! Как учительница Чэн Хуэйсянь может крутить с ним роман? В душе он искренне переживал за учительницу Чэн Хуэйсянь.
Цай Цзиньбяо произнес:
— Сянь, давай я сыграю тебе мелодию на свирели.
Голос Чэн Хуэйсянь прозвучал мягко и нежно:
— Пойдем к реке, там тихо, и если ты заиграешь на сяо, никто не услышит.
Цай Цзиньбяо ответил:
— Хорошо. Я выйду первым и подожду тебя у околицы.
Чэн Хуэйсянь тихонько угукнула.
Цай Цзиньбяо вышел из комнаты, сжимая в руке длинную бамбуковую флейту, и быстрым шагом направился к выходу из школы. Хэйцзы хорошо знал, что учитель Цай Цзиньбяо прекрасно играет на свирели. Каждый раз, когда в округе или в школе устраивались художественные самодеятельности, Цай Цзиньбяо обязательно выступал с номером на сяо. В свое время коммуна даже создала агиткультбригаду и специально приглашала его играть на флейте. Он умел исполнять на сяо множество популярных в те годы революционных красных песен.
Чэн Хуэйсянь тоже вышла из дома и направилась к деревенской околице.
Миновав край деревни, они сошлись вместе, и в сгущающихся сумерках Цай Цзиньбяо, обняв Чэн Хуэйсянь, повел ее к реке. Они не заметили шедшего следом на цыпочках подростка Хэйцзы. Хэйцзы знал, что слежка — это недостойно, но в его душе жило невыразимое любопытство. Помимо жгучего интереса к их тайне, в нем крылось и нечто скрытое в глубинах подсознания — полное недоверие Хэйцзы к Цай Цзиньбяо. Он должен защитить учительницу Чэн Хуэйсянь.
Они пришли к реке и, обнявшись, сели под раскидистой водяной ивой. Большая река глухо журчала; она вечно издавала этот низкий ропот, оставаясь глухой ко всему, что происходило в людском мире, и вечно спеша куда-то по своему течению.
Хэйцзы прятался в траве неподалеку от них, прислушиваясь к их шепоту.
— Твоя жена правда уехала? — спросила Чэн Хуэйсянь.
Цай Цзиньбяо мягко ответил:
— Зачем мне обманывать тебя, дорогая.
Хэйцзы был готов поклясться бурной рекой, что впервые в жизни слышит обращение дорогая. Его сердце тревожно колотилось, а щеки пылали от жара.
Сразу после этого они крепко обнялись.
Лишь спустя долгое время они отстранились друг от друга.
Цай Цзиньбяо начал играть на сяо.
Эту мелодию Хэйцзы слышал впервые в жизни: ее мотив был бесконечно печальным и тоскливым. Хэйцзы замер — неужели на свете бывают настолько горестные звуки?
Пока он слушал, по его щекам беззвучно покатились слезы, и он даже не заметил, как по его телу проползла ядовитая змея. В тот момент стоило ему сделать малейшее движение, как змея тут же смертельно ужалила бы его.
Каким-то непостижимым образом его спасла именно эта печальная мелодия Бабочки-любовницы Цань и Чжу, о названии которой он узнал лишь позже; в противном случае ему вряд ли удалось бы избежать этой внезапной смертельной напасти.
Прислушиваясь к звукам музыки, Чэн Хуэйсянь прижалась к плечу Цай Цзиньбяо.

Комментарии

Загрузка...