Мэн Фуюань поднёс чашку к свету, медленно поворачивая её в пальцах. Глазурь переливалась — то вспыхивала золотисто-рыжим, то уходила в глубокий, прохладный зелёный. Он рассматривал долго, внимательно, и наконец негромко сказал:
Мэн Фуюань поднёс чашку к свету, медленно поворачивая её в пальцах. Глазурь переливалась — то вспыхивала золотисто-рыжим, то уходила в глубокий, прохладный зелёный. Он рассматривал долго, внимательно, и наконец негромко сказал:
— Эффект действительно богаче. В электрической печи такого не добиться.
— Эффект действительно богаче. В электрической печи такого не добиться.
— М-м, — Чэнь Цинъу перевела дыхание, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, словно ничего не случилось. — В дровяной печи всё иначе. И направление пламени, и пепел, который оседает на глазурь во время обжига, — это всегда случайность. Никогда не знаешь, что получится. Поэтому каждый раз, когда открываешь печь, чувствуешь себя ребёнком, который вскрывает слепую коробку с сюрпризом. В этом и есть счастье, — она запнулась, потом добавила, скорее для себя, чем для него: — Как же её назвать...
— М-м, — Чэнь Цинъу перевела дыхание, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, словно ничего не случилось. — В дровяной печи всё иначе. И направление пламени, и пепел, который оседает на глазурь во время обжига, — это всегда случайность. Никогда не знаешь, что получится. Поэтому каждый раз, когда открываешь печь, чувствуешь себя ребёнком, который вскрывает слепую коробку с сюрпризом. В этом и есть счастье, — она запнулась, потом добавила, скорее для себя, чем для него: — Как же её назвать...
— Каждой вещи даётся имя? — спросил он.
— Каждой вещи даётся имя? — спросил он.
— Только тем, которые я считаю достойными называться произведениями, — Чэнь Цинъу протянула руку, и он вернул ей чашку. Она принялась разглядывать её снова, словно ища спасения в мельчайших деталях. — О, здесь ещё пятнышко. Серо-лиловое. Видишь?
— Только тем, которые я считаю достойными называться произведениями, — Чэнь Цинъу протянула руку, и он вернул ей чашку. Она принялась разглядывать её снова, словно ища спасения в мельчайших деталях. — О, здесь ещё пятнышко. Серо-лиловое. Видишь?
Мэн Фуюань взглянул. И вдруг, вспомнив её недавние слова о бирюзовой ряби и красной глади, сам не зная почему, произнёс первую пришедшую на ум древнюю строку:
Мэн Фуюань взглянул. И вдруг, вспомнив её недавние слова о бирюзовой ряби и красной глади, сам не зная почему, произнёс первую пришедшую на ум древнюю строку:
— Словно след пролетающего гуся на снегу*?
— Словно след пролетающего гуся на снегу*?
П.п.: *Эта строка — из стихотворения «Оставлено в темнице у озера Западное — и вновь дарю» («狱中寄子由») сунского поэта Су Ши (Су Дунпо, 1037–1101). Полное четверостишие звучит так:
П.п.: *Эта строка — из стихотворения «Оставлено в темнице у озера Западное — и вновь дарю» («狱中寄子由») сунского поэта Су Ши (Су Дунпо, 1037–1101). Полное четверостишие звучит так:
«Жизнь повсюду — словно след пролетающего гуся на снегу».
«Жизнь повсюду — словно след пролетающего гуся на снегу».
На снегу — нечаянный отпечаток лапы,
На снегу — нечаянный отпечаток лапы,
Гусь улетит — не вспомнит, где ночевал,
Гусь улетит — не вспомнит, где ночевал,
А старый монах ушёл — и кумирня сменилась башней.
А старый монах ушёл — и кумирня сменилась башней.
Образ «след гуся на снегу» стал в китайской поэзии символом быстротечности бытия, мимолётности и неуловимости прошлого.
Образ «след гуся на снегу» стал в китайской поэзии символом быстротечности бытия, мимолётности и неуловимости прошлого.
Глаза Чэнь Цинъу вспыхнули.
Глаза Чэнь Цинъу вспыхнули.
— Как точно! — выдохнула она. — Тогда давай назовём весь этот сервис строчками из стихов. Каждую чашку — отдельной строкой.
— Как точно! — выдохнула она. — Тогда давай назовём весь этот сервис строчками из стихов. Каждую чашку — отдельной строкой.
Оставшиеся четыре чашки и чайник обрели имена удивительно быстро — словно слова сами находили друг друга, складываясь в короткие, прозрачные стихи.
Оставшиеся четыре чашки и чайник обрели имена удивительно быстро — словно слова сами находили друг друга, складываясь в короткие, прозрачные стихи.
Чэнь Цинъу попросила Мэн Фуюаня присмотреть за вещами, а сама побежала к машине за упаковкой.
Чэнь Цинъу попросила Мэн Фуюаня присмотреть за вещами, а сама побежала к машине за упаковкой.
Дровяная печь — существо капризное и своенравное, положиться на её милость нельзя. Поэтому для каждого вида чашек она обжигала по три одинаковых заготовки, чтобы потом, когда печь остынет, выбрать единственную, лучшую. Остальные — брак, запас, тени, не ставшие главным героем.
Дровяная печь — существо капризное и своенравное, положиться на её милость нельзя. Поэтому для каждого вида чашек она обжигала по три одинаковых заготовки, чтобы потом, когда печь остынет, выбрать единственную, лучшую. Остальные — брак, запас, тени, не ставшие главным героем.
Полный комплект она уложила в мягкий кожаный футляр — внутри поролон, выстеганный чёрным шёлком. Футляр был явно не родной, взятый на время от какого-то другого сервиза: вырезанные гнёзда не совсем подходили по размеру, чашки сидели то слишком плотно, то с заметным люфтом. Но другого не было, пришлось импровизировать.
Полный комплект она уложила в мягкий кожаный футляр — внутри поролон, выстеганный чёрным шёлком. Футляр был явно не родной, взятый на время от какого-то другого сервиза: вырезанные гнёзда не совсем подходили по размеру, чашки сидели то слишком плотно, то с заметным люфтом. Но другого не было, пришлось импровизировать.
Оставшиеся в саггаре запасные изделия она старательно замотала в пузырчатую плёнку — слой за слоем, бережно, почти нежно, и аккуратно сложила в картонную коробку.
Оставшиеся в саггаре запасные изделия она старательно замотала в пузырчатую плёнку — слой за слоем, бережно, почти нежно, и аккуратно сложила в картонную коробку.
— А вот учитель Чжай, — сказала Чэнь Цинъу, заклеивая коробку скотчем, — разбил бы все эти остатки. Не задумываясь. Он перфекционист* до мозга костей: не сто баллов — значит, ноль. И потом, это частный заказ, клиенту нужно гарантировать уникальность каждого предмета.
— А вот учитель Чжай, — сказала Чэнь Цинъу, заклеивая коробку скотчем, — разбил бы все эти остатки. Не задумываясь. Он перфекционист* до мозга костей: не сто баллов — значит, ноль. И потом, это частный заказ, клиенту нужно гарантировать уникальность каждого предмета.
П.п.: *Перфекционист — человек, стремящийся к безупречному выполнению задач и нетерпимый к ошибкам. В основе перфекционизма лежит завышенная планка и жёсткая самокритика. Может проявляться как здоровая тяга к развитию, так и как невротический страх неудачи.
П.п.: *Перфекционист — человек, стремящийся к безупречному выполнению задач и нетерпимый к ошибкам. В основе перфекционизма лежит завышенная планка и жёсткая самокритика. Может проявляться как здоровая тяга к развитию, так и как невротический страх неудачи.
Мэн Фуюань посмотрел на неё и сказал:
Мэн Фуюань посмотрел на неё и сказал:
— Тебе жалко.
— Тебе жалко.
Это был не вопрос.
Это был не вопрос.
— Пока — да, — честно призналась она. — Поэтому я забираю их с собой. А когда моё мастерство поднимется ещё на одну ступеньку и я оглянусь назад, то, возможно, увижу, что в этом браке уже нет ничего ценного. Тогда и решу.
— Пока — да, — честно призналась она. — Поэтому я забираю их с собой. А когда моё мастерство поднимется ещё на одну ступеньку и я оглянусь назад, то, возможно, увижу, что в этом браке уже нет ничего ценного. Тогда и решу.
Они вернули саггары печникам. Чэнь Цинъу взяла кожаный футляр, Мэн Фуюань подхватил картонную коробку, и они направились в мастерскую.
Они вернули саггары печникам. Чэнь Цинъу взяла кожаный футляр, Мэн Фуюань подхватил картонную коробку, и они направились в мастерскую.
На рабочем столе девушка расставила вещи:
На рабочем столе девушка расставила вещи:
— После чистки и финальной упаковки можно будет везти сестре Ань.
— После чистки и финальной упаковки можно будет везти сестре Ань.
— Когда будет готово, скажи мне, — сказал Мэн Фуюань. — Я свяжусь с ней.
— Когда будет готово, скажи мне, — сказал Мэн Фуюань. — Я свяжусь с ней.
— Хорошо.
— Хорошо.
Мэн Фуюань взглянул на часы.
Мэн Фуюань взглянул на часы.
— Мне пора, Цинъу. Если что — пиши.
— Мне пора, Цинъу. Если что — пиши.
— Ты и так потратил на меня всё утро. Извини.
— Ты и так потратил на меня всё утро. Извини.
— Ничего.
— Ничего.
* * *
* * *
Через несколько дней Чэнь Цинъу снова села в машину Мэн Фуюаня, и они поехали в чайный домик среди бамбуковой рощи.
Через несколько дней Чэнь Цинъу снова села в машину Мэн Фуюаня, и они поехали в чайный домик среди бамбуковой рощи.
День выдался ясный, и домик предстал совсем иным, чем в прошлый раз, под дождём. Солнце пробивалось сквозь листья, рисовало на земле подвижные узоры, ветер шевелил бамбук, и воздух, несмотря на лето, оставался прохладным и свежим.
День выдался ясный, и домик предстал совсем иным, чем в прошлый раз, под дождём. Солнце пробивалось сквозь листья, рисовало на земле подвижные узоры, ветер шевелил бамбук, и воздух, несмотря на лето, оставался прохладным и свежим.
Сестра Ань поставила для них столик прямо в тени деревьев.
Сестра Ань поставила для них столик прямо в тени деревьев.
Вода на маленькой печке только начинала нагреваться, когда Чэнь Цинъу протянула хозяйке кожаный футляр. Мэн Фуюань ещё в машине заметил: футляр был другой, не тот, временный, а новый, явно сделанный на заказ.
Вода на маленькой печке только начинала нагреваться, когда Чэнь Цинъу протянула хозяйке кожаный футляр. Мэн Фуюань ещё в машине заметил: футляр был другой, не тот, временный, а новый, явно сделанный на заказ.
— Ну что, открываю? — улыбнулась сестра Ань, принимая его в руки.
— Ну что, открываю? — улыбнулась сестра Ань, принимая его в руки.
— Открывайте.
— Открывайте.
Щёлкнул замок. Чёрный шёлк, поролоновые гнёзда, и в них — один чайник, шесть чашек. Плотно, надёжно, словно драгоценности в шкатулке ювелира.
Щёлкнул замок. Чёрный шёлк, поролоновые гнёзда, и в них — один чайник, шесть чашек. Плотно, надёжно, словно драгоценности в шкатулке ювелира.
Сестра Ань тихо ахнула.
Сестра Ань тихо ахнула.
Первой она достала ту самую чашку — с внешней стороны пламя оставило свой рыжий, золотистый след, а внутри застыла зелёная натёчная глазурь, густая и прозрачная, как речная вода в солнечный день.
Первой она достала ту самую чашку — с внешней стороны пламя оставило свой рыжий, золотистый след, а внутри застыла зелёная натёчная глазурь, густая и прозрачная, как речная вода в солнечный день.
— Какой необычный цвет, — проговорила сестра Ань, поворачивая чашку к свету.
— Какой необычный цвет, — проговорила сестра Ань, поворачивая чашку к свету.
— Эта называется «Полреки — в бирюзовой ряби, полреки — в красной».
— Эта называется «Полреки — в бирюзовой ряби, полреки — в красной».
— У них есть имена?
— У них есть имена?
— У всех.
— У всех.
Чэнь Цинъу доставала чашки одну за другой, и у каждой было своё имя, каждая была строкой из древнего стихотворения.
Чэнь Цинъу доставала чашки одну за другой, и у каждой было своё имя, каждая была строкой из древнего стихотворения.
«На границе ночь сгущает багрянец», «У постоялого двора зеленеет свежая ива», «В переулке завтра утром продают цветы абрикоса», «У берега реки Сяосян на тысячи ли — лазурная гладь»*.
«На границе ночь сгущает багрянец», «У постоялого двора зеленеет свежая ива», «В переулке завтра утром продают цветы абрикоса», «У берега реки Сяосян на тысячи ли — лазурная гладь»*.
П.п.: *Эти строки — цитаты из классической китайской поэзии, которые Чэнь Цинъу перечисляет как названия или образы. Вот их источники: 1. «На границе ночь сгущает багрянец» («塞上燕脂凝夜紫») из стихотворения Ли Хэ (790–816) «Застава Врат Гусей. Песнь тайшоу»: Багрянец на границе сгущается в ночной пурпур, Словно яшмовый дракон, за государя пасть готов. 2. «У постоялого двора зеленеет свежая ива» («客舍青青柳色新») из стихотворения Ван Вэя (699–759) «Провожая Юаня Второго в Аньси»: У постоялого двора — свежая зелень ивы; За Янгуань, на запад — ни души знакомой. 3. «В переулке завтра утром продают цветы абрикоса» («深巷明朝卖杏花») из стихотворения Лу Ю (1125–1210) «Линьань весенний дождь». 4. «У берега реки Сяосян на тысячи ли — лазурная гладь» («千里潇湘挼蓝浦») из стихотворения Лу Гуймэна (?–881) «Вспоминаю минувшее».
П.п.: *Эти строки — цитаты из классической китайской поэзии, которые Чэнь Цинъу перечисляет как названия или образы. Вот их источники: 1. «На границе ночь сгущает багрянец» («塞上燕脂凝夜紫») из стихотворения Ли Хэ (790–816) «Застава Врат Гусей. Песнь тайшоу»: Багрянец на границе сгущается в ночной пурпур, Словно яшмовый дракон, за государя пасть готов. 2. «У постоялого двора зеленеет свежая ива» («客舍青青柳色新») из стихотворения Ван Вэя (699–759) «Провожая Юаня Второго в Аньси»: У постоялого двора — свежая зелень ивы; За Янгуань, на запад — ни души знакомой. 3. «В переулке завтра утром продают цветы абрикоса» («深巷明朝卖杏花») из стихотворения Лу Ю (1125–1210) «Линьань весенний дождь». 4. «У берега реки Сяосян на тысячи ли — лазурная гладь» («千里潇湘挼蓝浦») из стихотворения Лу Гуймэна (?–881) «Вспоминаю минувшее».
Осталась последняя чашка. Серо-белая, спокойная, почти строгая — если бы не одно маленькое пятнышко, серо-лиловое, едва заметное, как отпечаток крыла на первом снегу.
Осталась последняя чашка. Серо-белая, спокойная, почти строгая — если бы не одно маленькое пятнышко, серо-лиловое, едва заметное, как отпечаток крыла на первом снегу.

Комментарии

Загрузка...