Мощёная дорога, серая буйволиная упряжь, тёмный полог повозки, шёлковая алая сеть.
Внутри сидела юная дева; станом – тонкий месяц, очами – звезды, изящные брови слегка хмурились, словно набросанные тушью.
На ней было белое кисейное платье, ворот и манжеты искусно окаймлены серебряной нитью. Распашной воротник накладывался друг на друга, гармонично сочетаясь с нижним исподним платьем цвета молодой зелени, отчего наряд казался многослойным и выразительным. И хотя рядом находилась лишь одна служанка, изящный стан госпожи держался прямо и гордо – вовсе не ради показной осанки, а по давнишней привычке.
Это была не кто иной, как знаменитая четвёртая барышня из рода Се – Се Синхань.
─ Барышня, в этом деле вы и так сделали всё возможное! Даже если бы сам господин был здесь, он бы не стал вас винить, ─ пожалев госпожу, сочувственно утешала её служанка, глядя, как на её юном челе залегла тяжёлая, несмываемая тревога.
Сяо Нин была одета в розовые одежды, волосы её были убраны в две пухлые затейливые причёски, в глазах плескался живой блеск, а лицом она уродилась такой миловидной, что, выйди она одна на оживлённую улицу, привлекла бы всеобщее внимание и, чего доброго, сошла бы за барышню из какого-нибудь богатого дома; однако рядом с Се Синхань любой с первого же взгляда безошибочно признал бы в ней лишь служанку.
Се Синхань нахмурилась и легко покачала головой: ─ Раз уж я здесь, то, разумеется, доведу дело до конца.
Как преданная служанка, неотлучно находившаяся при хозяйке, Сяо Нин прекрасно знала её нрав, но всё же полагала, что барышня ещё слишком мала, и сколь бы выдающимися талантами ни обладала, ей не следовало ввязываться в подобные истории.
И когда она уже собиралась снова высказать своё предостережение, бычья упряжь внезапно остановилась.
─ Я, Лэ Пан из Юяна, приветствую Се… Се… четвёртую… бары… барышню… Синхань! ─ стоя посреди дороги, Лэ Пан отвесил церемонный поклон, но от страшного волнения вторую половину фразы выговорил сплошной спотыкающейся скороговоркой.
Толпа праздных мажоров стояла неподалёку, дружно улюлюкая, свистя и хлопая в ладоши. На самого Лэ Пана они смотрели то как на истинного храбреца, то как на редкостного круглогенерального дурака.
Сяо Нин перевела взгляд на Се Синхань, и та едва заметно кивнула.
Приоткрыв оконную занавеску повозки, Сяо Нин приказала: ─ Отогнать.
Четверо привязанных короткими дубинками у пояса парней в синих халатах положили руки на оружие и решительным шагом двинулись вперёд. В их холодных взглядах и стремительной поступи не было ничего от обычных дворовых слуг.
И хотя без приказа хозяев они не стали бынасильно обнажать дубинки, один только их вид внушал любому уверенность, что сейчас на головы смельчаков посыплются удары!
─ Ой-ой, не надо, я… я пришёл… я… ─
Приятели тут же разбежались в разные стороны, а Лэ Пан почувствовал, как у него подкашиваются ноги; он едва выговаривал заученные Ван Яном слова и, сделав пару шагов назад, не зная, бежать ли ему, окончательно растерялся.
Вспомнив, что обещанные две тысячи монет ещё не у него в кармане, Ван Ян с отчаянной решимостью выскочил из толпы и во весь голос завопил:
─ Мой господин пришёл вернуть долг! Аристократический клан Се, и среди бела дня – средь улицы распускает руки!
Четверо молодцов в синем замерли в трёх шагах от Ван Яна вовсе не из-за его слов, а потому, что получили чёткий приказ: прогнать смутьянов. Раз те не ушли добровольно, дальнейшие действия требовали нового указания хозяйки.
Хэйхань заступил дорогу Ван Яну, встав напротив стражи. Лэ Пан вцепился в рукав Ван Яна, с трудом удерживаясь на ногах от прошибавшего его холодного пота.
Се Синхань тихо шепнула что-то Сяо Нин, и та поверх занавески громко произнесла: ─ До ударов дело ещё не дошло, о каком избиении речь?
Лэ Пан впервые услышал голос служанки дома Се, и сердце его забилось от восторга – он был готов отдать всё, лишь бы она продолжала говорить. Поговорить-то он и сам не против, но эта фраза никак не значилась в заготовленных Ван Яном «ответах», а потому, растерявшись, он лишь жалобно уставился на товарища.
Велев Хэйханю отойти в сторону, Ван Ян произнёс: ─ Тигр бросается на человека, желая растерзать, но клыки ещё не коснулись плоти – неужели преследуемый даже вскрикнуть не посмеет: «Тигр кусает!»?
Губы Се Синхань тронула едва заметная улыбка, тонкие брови разгладились, и всё её ясное, подобное неффриту лицо вмиг посветлело, озарив изнутри тесную карету. Сяо Нин не удержалась и тихо фыркнула: ─ Какой же языкастый пройдоха!
Снова перекинувшись парой слов с госпожой, Сяо Нин громко объявила: ─ Желаешь вернуть долг – ступай к воротам усадьбы, оставь визитную карточку и изложи причину. С какой стати устраивать уличные засады да перехватывать повозку на пути? О честном ли возврате речь при таком тайном сговоре?
Ван Ян бросил взгляд на Лэ Яна, но тот лишь испуганно мотал головой, не зная, что ответить. Ничего не поделаешь, Ван Яну пришлось снова отдуваться за приятеля:
─ Барышня ничьих писем не принимает, вот и некуда бросить визитную карточку, не у кого оставить весть. Под чистым небом да посреди широкой дороги мы открыто заявляем о возврате долга – какой же тут тайный сговор? Если уж придираться к словам, то сам факт передачи имеет место, но вот слово «тайный» тут совершенно неуместно.
Лэ Пан просиял, с безграничной благодарностью и благоговением уставившись на Ван Яна. Се Синхань же нахмурилась и снова отдала распоряжение.
Строгим голосом Сяо Нин выпалила: ─ Моя госпожа никому денег не занимала! А раз так, то и о возврате долга не может быть и речи! – интонация недовольства самой хозяйки была скопирована девятью частями из десяти.
─ Да я и не говорил, что мой господин задолжал вашей барышне. Это мои предки задолжали предкам вашей госпожи. Нынче мой господин возвращает долг за свой род, и мы просим барышню принять уплату за предков!
─ Пустая болтовня! ─ лицо Се Синхань похолодело, и она ударила ладонью по расшитой серебром подушке.
Сяо Нин тут же повторила: ─ Пустая болтовня!
Четверо слуг дома Се, видя гнев хозяйки, синхронно сделали шаг вперёд, сверкнув хищными взглядами.
Лэ Пан от исступления отшатнулся назад, Хэйхань же напряжённо заслонил собой Ван Яна. По своему армейскому опыту он сразу понял: эти четверо – искусные бойцы, каких сыскать не просто. Завяжись драка, он бы не поручился за победу даже один на один.
Вокруг тем временем собиралось всё больше зевак. Сохраняя невозмутимость, Ван Ян отчеканил: ─ У меня есть доказательства!
И бросил пару слов Хэйханю. На лице амбала промелькнуло сомнение, но Ван Ян поторопил его: ─ Живо туда и обратно! – и Хэйхань сломя голову бросился к постоялому двору.
─ Какие ещё доказательства? ─ велела спросить Се Синхань через Сяо Нин.
Повернувшись к остолбеневшему Лэ Пану, Ван Ян зашипел: ─ Доставай письмо!
Только теперь опомнившись, Лэ Пан извлёк на свет бумагу, заранее заготовленную для него Ван Яном.
Взяв послание, Ван Ян сказал: ─ Вот долговая расписка, один взгляд – и всё станет ясно.
Колеблясь, Се Синхань приказала служанке забрать бумагу.
Лэ Пан неотрывно следил за тем, как послание исчезает за занавеской повозки; его одновременно снедали трепет и восторг, а степень восхищения Ван Яном достигла предела.
Ван Ян же меж тем лихорадочно соображал: как выкрутиться, если дело примет худший оборот?
Развернув лист бумаги, Се Синхань увидела написанное там стихотворение:
«Странствуя в вихре мирском по дорогам лихих кабаков, юные станы легки, словно перья в ладонях. Вышел в восточные горы на благо народа муж суровый, заслужив меж вельмож славу блестящего канцлера.
Чаша вина сокрушит узурпатора горькие слёзы, стуком камней на доске содрогнутся северных варваров сердца. Пятьдесят тысяч вееров из пальмы рассеют зной лета, миг прохладного ветра – и памятью на десять тысяч веков».
Ниже шла приписка мелким почерком: «Великий наставник Се помог моему предку сбыть пятьдесят тысяч вееров из листьев пукави, каковую благодать я помню по сей день. Сии стихи не только воздают хвалу возвышенному благородству наставника Се, но и суть завет моего сердца. Завет сей – в самой душе, и чаю я лишь одного: воздать должное! Прошу барышню не отвергнуть дар! Чувств не выразить в полной мере, кланяется в землю Лэ Пан из Юяна».
Под наставником Се подразумевался не кто иной, как Се Ань.
Се Ань – прославленный сквозь века блистательный канцлер, глава клана Се из Чэньцзюня эпохи Восточная Цзинь, и, разумеется, прямой сородич Се Синхань. Чего Ван Ян не знал, так это того, что, судя по генеалогическому древу, отец Се Синхань, Се Фэй, доводился пятиюродным внуком родному брату Се Аня, Се Ваню. Иными словами, хотя ветвь Се Синхань не была прямой наследницей самого Се Аня, они состояли в самом близком родстве, далеко превосходящем любую захудалую боковую линию.
Что ещё важнее, Се Фэй без памяти преклонялся перед добродетелью предка Се Аня и постоянно стремился подражать ему. Сам же Се Ань безумно любил племянницу Се Даоюнь, а за Се Синхань прочно закрепилась репутация «второй Се Даоюнь».
Потому, будь то гордость за родовую славу или принципы семейного воспитания, нетрудно вообразить, насколько глубоким было почтение Се Синхань к этому великому предку.
Так что сочинённая Ван Яном ода «Во славу Се Аня» угодила прямо в цель – лучшего подхалимажа сыскать было невозможно!
Первые четыре строки стихотворения были переосмыслены из стихов Ду Му «Об ушедших днях», тонко перекликаясь с преданием о том, как Се Ань уходил с куртизанками на Восточную гору, а сановники говорили друг другу: «Если Ань-ши не выйдет в свет, то как же быть простому народу?». Пятая строка повествует о том, как Се Ань остановил попытку Хуань Вэня узурпировать трон; шестая прославляет битву на реке Фэйшуй, где Се Ань в расслабленной игре в гоуэнь разбил неприятеля. Седьмая и восьмая строки касались одного занимательного эпизода из жизни Се Аня, который и послужил для Ван Яна главным вдохновением в его «плане доставки письма».
…
Примечания: ① В современном языке слово «фэнлю» (буквально – ветер и поток, изящество, романтика) чаще носит негативный оттенок, будучи суженным до любовных похождений. В древности же, особенно в эпоху Вэй, Цзинь и Южных и Северных династий, оно вовсе не означало лишь плотские утехи и куда чаще описывало изысканный стиль и благородство утончённых мужей. Впрочем, история с куртизанками Се Аня действительно была слегка «легкомысленной».
② В ту эпоху поэтические формы ещё не развились до канонов регламентированной поэзии, а потому строгое соблюдение тонов и размеров не требовалось. В столице как раз назревало поэтическое обновление, зачатки будущей классической метрики, однако с появлением главного героя-попаданца этот процесс неизбежно пойдёт по иному пути. Об этом подробно будет рассказано в томе Цзиньлин.
③ Имена «Син» и «Хан» хорошо знакомы современному читателю, но в древности они тоже активно использовались. Начнём с «Хан»: в начале правления императора Вэнь-цзуна из династии Тан один чиновник по имени Чжэн Хан был вынужден сменить имя на Чжэн Хань из-за табу на иероглифы. В трактате «Записки из Юйяна» упоминается, как в эпоху Северная Вэй при вскрытии гробницы бодхисаттвы обнаружили человека по имени Цуй Хан. В «Биографии Шэнь Инь» авторства Ц，уань Цзувана упоминается монахиня по имени Хангуан. Что до иероглифа «Син», то у великого танского поэта Цуй Шу единственную дочь звали Син, в эпоху Мин жил знаменитый муж Чжоу Син, а великий каллиграф Чэн Чжаолунь носил второе имя Синчжай.
Возможно, сочетание имён «Синхань» где-то и встречалось раньше, а возможно, и нет – во всяком случае, мне оно не попадалось. Однако это имя не выдумано на пустом месте: в трактате «У цза цзу» сказано: «Ореол вокруг луны, слияние звёзд – чудеса природы». У Лю Сяовэя из Южной Лян есть строки: «Предвестники звёзд собирают благодатный блеск, раскаты грома разносят далёкий гул», а ещё более знамениты строки Хань Юя: «Подожду, пока глубокой ночью луна пойдёт по небу, и погляжу, сколько звёзд купается в её волнах».
Среди женских имён средневековья встречались как те, что звучат привычно для современного уху – например, Ян Янь, Жун Цзи, Цзо Фэнь, Ли Линжун, Ху Фан, так и те, что сегодня ну никак не кажутся женскими: Чжан Вэйдэ, Лю Дуаньянь, Цзэн Милэ, Ван Мучжи и тому подобное.

Комментарии

Загрузка...