Слухи о том, что эта странная заноза Мин Бусян ведёт себя всё наглее, ходят уже давно.
Слышал, кто-то хочет поставить на то, когда Ляо Цзин отправится на тот свет?
Думаю, многие угадают. Ха-ха...
Третий день четвёртого месяца, за пять дней до Праздника рождения Будды. Постоялые дворы в Фоду уже были переполнены, а паломники, не сумевшие найти комнату, арендовали жильё у местных жителей. Следующие семь дней Фоду сиял тысячами огней, светясь ярче дневного солнца, а шум и гам не утихали до самого рассвета. Торговцы и лавочники трудились день и напролёт, поток гостей не иссякал, и вокруг царило поистине невероятное оживление.
Хэ Дасун с самого детства жил на окраине Фоду. Его отец возделывал несколько му заброшенной земли, а мать шила на дому монашеские одеяла для чужих людей, зарабатывая этим мелкую монету. С семи лет Хэ Дасун помогал отцу в поле и выполнял тяжёлую крестьянскую работу, благодаря чему его иссохшее, худощавое тело стало на редкость крепким. У него было ещё два младших брата и младшая сестра. В тот год, когда ему исполнилось семь, разыгралась страшная буря, и новорождённый младший братик не выжил — так он и ушёл. После этого мать больше не рожала. Оставшаяся впятером семья — все они хотели есть, — и без того еле сводила концы с концами. Хэ Дасун всегда мечтал есть поменьше, чтобы братья могли насытиться хоть чуть-чуть, но мать говорила, что он работает в поле, и силы появятся только тогда, когда он поест.
Цены в Фоду были высокими, жили они впроголодь, и каждый день — от рассвета до заката — был похож на предыдущий. Лишь раз в год, во время Праздника рождения Будды, родители брали его с собой в город поклониться Будде. Там было столько диковинных и красивых вещиц, величественных статуй божеств и грандиозных усадеб; бродячие артисты прямо на улице пели и рассказывали истории, а из чайных и харчевен доносились аппетитные ароматы еды.
Но всё это не имело к нему никакого отношения.
Больше всего на свете он хотел лишь одну связку засахаренных фруктов на палочке. Для Хэ Дасуна это был единственный желанный подарок, который он, возможно, когда-нибудь сумел бы получить.
В восемь лет он наконец набрался храбрости и спросил цену танхулу.
Такая связка стоила пять вэней.
Он подумал, что в следующем году снова приедет в Фоду и накопит эти пять вэней.
Однако ему никак не удавалось скопить даже единой монеты. Дни его состояли из полевых забот, ношения воды, рубки дров, сбора хвороста, борьбы с вредителями, обмолота зерна и заботы о младших братьях и сестре, к тому же приходилось выкраивать время, чтобы учить иероглифы. Даже когда выпадала свободная минута, он понятия не имел, где раздобыть денег. К девяти годам он снова прибыл в Фоду с пустыми руками и молча сглатывал слюнки, глядя на торговца танхулу.
В десять лет он помогал одному богачу из Фоду носить дрова, и за каждое коромысло ему платили по десять вэней награды. Но каждую из этих монет следовало отдавать родителям. В один из дней у богача родился сын, и Хэ Дасун, как обычно, принёс дрова. Стоявший у ворот стражник спросил:
— Сколько у тебя в семье душ?
— Пятеро, трое взрослых и двое малых, — он причислил к взрослым и себя.
Стражник кивнул, вынес пять сладостей и сказал:
— У хозяина пополнение в семье, подарки положены каждому пришедшему. Возьми эти пять лепёшек.
Хэ Дасун ответил:
— Мне не нужно столько лепёшек. Дай мне четыре, а за пятую доплати монетами, ладно?
Стражник удивился:
— Сколько же тебе деньгами?
Хэ Дасун произнёс:
— Пяти вэней хватит.
Стражник громко рассмеялся:
— Эх ты, не разбираешься в ценах! Такая большая лепёшка стоит по меньшей мере двадцать вэней, а ты просишь всего пять. Ладно, я пойду спрошу.
Стражник зашёл внутрь и спустя некоторое время вынес Хэ Дасуну четыре коробки с печеньем и пять вэней, сказав:
— Хозяин велел наградить тебя пятью вэнями.
Вернувшись домой, Хэ Дасун солгал, будто съел свою долю по дороге, и домашние ничего не заподозрили. В тот вечер ужином семьи стали те самые пять лепёшек, а сам Хэ Дасун лёг спать голодным.
Он зашил те пять вэней в подкладку одежды и стал ждать следующего Праздника рождения Будды.
В день праздника, пока родители воскуряли благовония и молились, он воспользовался моментом и побежал с братом и сестрой к лотку с танхулу.
Увидев, как младшие смотрят на лакомство с текущими слюнками, он не преминул строго предупредить:
— Помните, ни слова матушке с батюшкой, а не то брату попадёт!
Брат и сестра закивали изо всех сил.
— Одну связку танхулу, — Хэ Дасун протянул деньги торговцу, но тот нахмурился и сказал:
— Не хватает.
Хэ Дасун опешил и спросил:
— Как не хватает? Разве связка не стоит пять вэней?
— То было в прошлом году, а теперь связка стоит шесть вэней, — ответил торговец. — С тебя ещё один вэнь.
Хэ Дасун замялся и пробормотал:
— У меня всего пять вэней.
Он посмотрел на засахаренные фрукты: в связке их было три штуки — и спросил:
— Продай мне две, ладно? Младший брат и сестрёнка очень хотят попробовать.
Торговец покачал головой:
— Так не пойдет. Они у меня уже связаны, кому я продам оставшуюся?
Хэ Дасун принялся умолять, и только тогда торговец сдался:
— Ладно, пусть будет две. — Он снял один фрукт, нанизал его на другую бамбуковую палочку и протянул Хэ Дасуну.
Хэ Дасун сказал брату и сестре:
— Каждому по одной, не отнимать друг у друга.
Младший брат спросил:
— А старший брат разве не будет?
Хэ Дасун покачал головой, посмотрел на танхулу и не удержался:
— Брату хватит и двух лизков.
Он поднёс сладость к губам и почувствовал прохладную, нежную, невероятно сладкую глазурь. Для него это было истинное блаженство в земном мире, и он невольно прищурил глаза, расплывшись в счастливой улыбке. Боясь, как бы по неосторожности не проглотить всё разом, он поспешно протянул палочку младшему:
— Всё, ешьте.
Глядя на то, как брат и сестра радостно делят угощение, он и сам почувствовал себя счастливым.
Главное, я её лизнул, подумал про себя Хэ Дасун. В следующем году приду снова.
Одной рукой он держал братишку за руку, другой вёл сестрёнку, и они немного побродили по окрестностям. Покружив повсюду, он решил, что время вышло и пора возвращаться к родителям на место проведения ритуалов, поэтому сказал:
— Пойдёмте.
Только он повернулся, как столкнулся с какой-то девочкой. Та испуганно ойкнула, и из её рук выпало что-то длинное.
Рядом с девочкой стоял юноша и выругался:
— Черт побери, ослеп, что ли?
Хэ Дасун взглянул на девочку: в её волосах темнели две длинные косы, а кругленькое раскрасневшееся личико выглядело необычайно мило. Он невольно засмотрелся.
Девочка поспешно произнесла:
— Ничего страшного, ничего страшного. — Она присела на корточки и подняла то, что только что уронила, — это была связка танхулу.
Та самая связка из четырёх фруктов! Разве не она могла восполнить тот самый недостающий фрукт, которого ему не хватило?
Юноша бросил:
— Всё равно испачкалась, выбрось её.
Хэ Дасун поспешно выкрикнул:
— Не портьте добро, отдайте мне!
Юноша рявкнул:
— Проваливай!
Девочка заступилась:
— Братец Лан, не кричи на него. — Поколебавшись немного, она достала шёлковый платок, смахнула пыль с засахаренных ягод и протянула их Хэ Дасуну со словами:
— Держи!
Хэ Дасун взял танхулу. Целая связка из четырёх штук — он был так счастлив, что готов был взлететь в небеса, и торопливо забормотал:
— Спасибо! Большое спасибо!
Девочка густо покраснела и быстро зашагала прочь. Он провожал взглядом её удаляющуюся фигуру, словно зачарованный.
С того года у него появилась ещё одна мечта. Каждый год во время Праздника рождения Будды он непременно выискивал глазами ту девочку, и каждый год ему неизменно удавалось увидеть её хоть разок. Девочка была ревностной верующей; каждый год на праздник она приходила к мощам буддийских святых просить благословения у монахов, и стоило ему подежурить там, как он обязательно встречал её.
Но в отличие от засахаренных фруктов, которые были крошечным счастьем, доступным ему благодаря упорному труду, эта девушка походила на высокие стены и глубокие дворы усадьбы богача — она принадлежала совсем к другому миру.
Достаточно и одной этой встречи, думал он.
Прошло два года. Кто-то положил глаз на их пахотную землю и захотел выкупить её под чайные плантации. Получив небольшую сумму денег, семья призадумалась о том, чтобы покинуть Фоду и искать лучшей доли в других местах. Однако для переезда всей семьи из пяти человек дорожных расходов могло не хватить, и они всерьёз подумывали продать младшую сестру в служанки.
Тогда Хэ Дасун заявил родителям, что добровольно уходит в монастырь в монахи, чтобы облегчить ношу семьи. Он стал учеником простого монаха Ляо Сюя под своим мирским именем, а монашеское имя получил Бэнь Сун. Ляо Сюй был надсмотрщиком над монахами вне Зала и тоже жил в Фоду. С тех пор его дни проходили под звуки вечерних барабанов и утренних колоколов, за чтением сутр с утра до вечера.
Он и сам не знал, чего в его решении было больше: желания помочь сестре или возможности остаться в Фоду, чтобы каждый год хотя бы раз видеть ту девушку.
Ещё через два года наставник рассказал ему, что монах Ляo Синь привёл с собой слабоумного ребёнка. Время от времени, отлучаясь по делам, Ляo Синь оставлял этого мальчика на попечение его наставника. Хэ Дасун помнил, что звали ребёнка Мин Бусян.
Мин Бусян постепенно подрастал, девочка, разумеется, тоже взрослела.
Рос и он сам, переставая быть десятилетним ребёнком и превращаясь в юношу.
Девочка превратилась в девушку, став изящной и благородной.
Он по-прежнему каждый год искал её глазами на Празднике рождения Будды, и каждый год его ждало исполнение надежд.
Никаких разговоров, никаких сближений — он просто издалека бросал на неё вороватый взгляд.
В восемнадцать лет мастер Ляo Синь вошёл в Зал, а Мин Бусян покинул Фоду.
В девятнадцать лет он увидел, что девушка собрала волосы в узел, и понял, что она уже вышла замуж.
После того Праздника рождения Будды он тяжело заболел и едва не расстался с жизнью. Оправившись от болезни, он стал только безостановочно читать сутры.
В двадцать лет Ляo Сюй скончался от болезни, так и не войдя в Зал.
В двадцатилетнем возрасте он успешно прошёл испытания мастерства и получил звание мастера боевых искусств, а Цзюэ Цзянь распределил его надсмотрщиком в провинцию Хэбэй. Однако Бэнь Сун настоял на том, чтобы остаться в Фоду и унаследовать обязанности своего наставника Ляo Сюя.
С двадцати шести лет каждый год в дни Праздника рождения Будды он становился монахом-благовонником и дежурил у буддийских мощей, возжигая благовония и вознося молитвы за верующих. Паломников было множество, и таких же монахов, как он, насчитывалось больше двадцати. Оглядываясь по сторонам, он среди толпы в своей очереди вдруг заметил фигуру той самой девушки.
Теперь она была молодой замужней женщиной. Пройдя вслед за длинной очередью прямо к нему, она сложила ладони на груди и склонила голову.
— Амитабха, — вознес он имя Будды, правой рукой описывая круг над головой молодой женщины, едва не касаясь её иссиня-чёрных волос. Но он не позволил себе вольностей, лишь истово помолился за неё с силой веры, какой у него не было никогда прежде.
В дни Праздника рождения Будды постоялые дворы неизменно были забиты до отказа. Чтобы освободить места для гостей, монашеские кельи за пределами обители обычно уступали паломникам, а сами монахи селились на постоялых дворах. Старую хижину, где прежде жил Бэнь Сун, отдали паломникам — семье из шести человек, а сам он поселился на постоялом дворе Пугуан в черте Фоду. Это была заведение средних размеров, во внутреннем дворе которого рос ряд персиковых деревьев. По вечерам, выглядывая из окна второго этажа своей комнаты, он как раз видел эти персики.
К своему удивлению, он заметил знакомый силуэт: девушка стояла перед персиковым деревом и в тихом свете неверной луны молча любовалась им. Лунная тень и лепестки персика делали картину поистине завораживающей.
В его сердце смешались удивление и трогательное умиление — в сравнении с прошлыми годами ему выпало увидеть её ещё один лишний раз.
Он так и сидел тихонько у подоконника, погасив свечу, и смотрел на её фигуру, пока муж не позвал её внутрь.
Он никогда не видел её мужа. В нём проснулось любопытство, но он всё же сдержался и не стал подглядывать.
Этого достаточно. Чем больше знаешь, тем больше забот.
Он взял священный текст и принялся беззвучно читать его про себя, но в голове не переставая роились посторонние мысли.
В двадцать семь лет всё повторилось: он снова случайно благословил её, остановился в том же постоялом дворе и под тем же лунным светом смотрел на её спину.
В двадцать восемь лет было то же самое.
Если из года в год знать, что у тебя всё хорошо, этой жизни с меня хватит.
Но если бы стало известно, что тебе плохо — что тогда?
В этот день Бэнь Сун исполнилось двадцать девять лет, на дворе стояло четвёртое число четвёртого месяца, за четыре дня до Праздника рождения Будды.
— Младший брат Мин? — Бэнь Сун посмотрел на стоявшего перед ним юношу и изумленно произнес: — Ты тоже приехал в Фоду?
Мин Бусян ответил:
— Глава Цзюэ Мин велел мне прийти на помощь.
Это был первый случай, когда Мин Бусяна отправили участвовать в торжествах по случаю Праздника рождения Будды. Когда Ляo Синь был жив, в дни праздника у него всегда хватало официальных дел, поэтому он оставлял Мин Бусяна в монастыре. После смерти Ляo Синя Мин Бусян из-за своего низкого положения отвечал лишь за уборку территории монастыря: принимать почётных гостей ему не доверяли, а в самом Фоду работы для него не находилось. Лишь в этом году Цзюэ Мин пожелал, чтобы он набрался жизненного опыта, и специально направил его сюда в помощь остальным.
Бэнь Сун улыбнулся:
— Ты наверняка уже не помнишь меня.
Мин Бусян ответил:
— Вы старший брат Бэнь Сун, ученик дяди-наставника Ляo Сюя.
Бэнь Сун удивился:
— Это же было десять лет назад! Ты тогда... тебе было... всего года четыре, наверное? Дядя Ляo Синь всякий раз, отправляясь в дальний путь, поручал мне заботиться о тебе.
Мин Бусян сказал:
— Благодарю за труды, старший брат.
Бэнь Сун отмахнулся:
— Никаких трудов, ты был на редкость послушным, не плакал и не капризничал. Ох, не думал, что ты меня помнишь. Какое тебе поручили дело?
Мин Бусян ответил:
— Я встречаю мирян и указываю дорогу паломникам.
Бэнь Сун кивнул:
— Вот оно как. А где ты ночуешь? Возвращаешься спать в монастырь?
Мин Бусян ответил:
— Пока остановился на постоялом дворе Пугуан.
Бэнь Сун обрадовался:
— Так мы в одном постоялом дворе! Будет время — вдоволь наговоримся. Прошло уже десять лет, а я слышал, что тебя очень ценят, настоятели Цзюэ Цзянь и Цзюэ Мин часто хвалят тебя.
Мин Бусян ответил равнодушно:
— Это излишняя благосклонность двух настоятелей.
— Черт побери, языки тут распускаете, разве не видите, что все работают? — к ним приблизился сухощавый монах среднего возраста в сопровождении нескольких молодых послушников. Бэнь Сун узнал в нём Ляо У, ученика Ляо У. Они отвечали за охрану буддийских мощей. Помимо них, здесь находился и настоятель Зала Чжэнминь — Цзюэ Цзи, сидевший во внутреннем зале.
Ляо У выругался:
— Все заняты делом, только вы двое прохлаждаетесь? Настоящие монахи возомнили о себе невесть что, всю работу сваливают на мирских монахов, а сами только и знают, что есть и спать, да?
Бэнь Сун поспешно произнес:
— Дядя-наставник Ляо У, умерьте гнев. Это я задержал младшего брата Мина разговорами, не гневайтесь, я сию минуту берусь за работу.
Он попытался увести Мин Бусяна, но Ляо У прикрикнул:
— Мин Бусян, подойди.
Мин Бусян остановился и повернулся к Ляо У лицом. Бэнь Сун поспешно попытался сгладить углы и уже хотел было заговорить, как Ляо У оборвал его:
— Тебя никто не просил открывать рот.
Бэнь Сун осекся и из-за разницы в положении не посмел больше ничего добавить. Ляо У окинул Мин Бусяна долгим взглядом с головы до ног и процедил:
— И впрямь вырос красавчиком, настоящее исчадие зла.
Мин Бусян хранил молчание, тогда Ляо У снова спросил:
— Что же ты молчишь?
Мин Бусян ответил:
— Ученик — исчадие зла, и стоило бы мне заговорить, как мои слова тут же сочли бы ересью, сбивающей людей с толку.
Ляо У холодно усмехнулся:
— Не думай, что раз настоятели Цзюэ Цзянь и Цзюэ Мин благоволят тебе, так тебе всё дозволено. Два настоятеля всё же не ровня главе Зала. Я буду следить за тобой, так что смотри мне — не совершай ошибок, не то мы ещё посмотрим, чем всё закончится. — С этими словами он развернулся и увёл за собой толпу учеников.
Бэнь Сун сказал:
— Младший брат Мин, не принимай его слова близко к сердцу. Его ученик тронулся умом, вот он и ищет на ком сорвать злость.
Мин Бусян ответил спокойно:
— Ничего страшного.
Споры четырёх обителей и слухи о том, что мирским монахам разрешат сменить имена, постепенно расползались всё шире. В четырёх обителях и восьми залах, включавших семь истинных и пять мирских ветвей, подлинные монахи занимали большинство. Говорили, что даже настоятели Цзюэ Цзянь и Цзюэ Мин, выступавшие против переименования, начали колебаться. После Праздника рождения Будды должно было вновь состояться общее собрание четырёх обителей, и к тому моменту смена имён мирскими монахами стала бы практически решенным делом. Монастырь Шаолинь в этот момент бурлил, словно взбудораженное море. Мирские монахи, считавшие, что годами тянули на себе все дела Шаолиня, чувствовали глубокое возмущение от того, что к ним относятся как к монахам низшего сорта; истинные же монахи были уверены, что мирские братья порочат их чистую репутацию и тянут обитель на дно, и теперь торжество справедливости наконец казалось им близким.
Обе стороны раскололись непримиримо, словно огонь и вода. При каждой встрече не обходилось без едких насмешек и постоянных столкновений. И хотя до открытых драк с увечьями дело пока не доходило, напряжение накалилось до предела, и для взрыва не хватало лишь какой-нибудь искры.
Тем вечером Мин Бусян заселился в постоялый двор Пугуан — впервые в жизни ему довелось ночевать вне стен монастыря. Пусть Пугуан не отличался роскошью, для Мин Бусяна это было куда комфортнее кельи в Шаолине. Зажжа свечу, он провёл ладонью по ватному одеялу. Толкнув створку окна, он увидел в лунном свете раскидистые ветви персикового дерева. Выйдя из комнаты, он неспешно направился во внутренний двор и поднял глаза: окно комнаты Бэнь Суна, жившего по соседству, оказалось незадвинутым. Человек за стеклом смотрел в его сторону, но окликать не стал — казалось, он был погружен в какие-то свои тяжелые мысли.
Поразмыслив немного, Мин Бусян перевёл взгляд вдаль, в сторону Шаолиня.
※※※
В это самое время в монастыре Шаолинь большинство послушников отправилось в Фоду помогать с организацией праздника. Под покровом ночи Ляо Цзин пробрался из обители Манджушри в Зал Чжэнъе обители Самантабхадры. Перемахнув через забор и избежав встречи с ночными дозорными, он оказался прямо у дверей комнаты Мин Бусяна.
Ляо Цзин знал, что Мин Бусян живёт один и соседа у него нет. Заметив, что дверь не заперта, он уже собирался толкнуть её, но, передумав, обошёл дом к заднему окну. Убедившись через стекло, что внутри никого нет, он отворил створку и влез внутрь.
Он полез через окно из опасения, что Мин Бусян мог устроить на двери какую-нибудь ловушку, которая сработала бы при вторжении. Однако последующий осмотр дверных и оконных рам не выявил никаких следов защитных механизмов.
В комнате Мин Бусяна царила идеальная чистота, разительно отличавшаяся от его собственной кельи. Настоящий пример для подражания, подумал про себя Ляо Цзин. Он принялся осторожно шарить повсюду: кроме сутр, в комнате не было абсолютно ничего. В шкафу висели лишь две поношенные верхние одежды да два комплекта нательного белья. Заглянув под кровать, он обнаружил, что там не было даже следа пыли. Выдвинув ящик письменного стола, он нашёл внутри лишь нитки с иголками, маленькие ножницы, крошечную кисточку, тушечнике и брусок туши.
Неужели он зря тревожился? Если подумать, к чему такие замыслы пятнадцатилетнему пареньку? Чего он добивается — положения в монастыре или какой-то другой выгоды?
Он уже собирался задвинуть ящик обратно, как вдруг в его голове мелькнула догадка.
В его ящике лежат кисть, тушь и тушечник, почему же здесь нет бумаги?
Книги, взятые в Библиотеке сутр, монахам запрещалось помечать записями. Он снова окинул взглядом комнату, окончательно убедившись в отсутствии бумаги, после чего, помедлив немного, вытащил ящик целиком. Подняв повыше свечу, он заглянул в двойное дно и с изумлением обнаружил там тетрадь. Торопливо вытащив её и боясь капнуть маслом на страницы, он поставил свечу на край кровати и принялся читать при её свете.
Это оказался личный дневник Мин Бусяна. Вопреки ожиданиям, почерк у него был размашистым и небрежным, а кое-где и вовсе пропускались черты и точки. Ляо Цзин подумал: этот малый, оказывается, вовсе не лишён недостатков.
Вчитываясь в строки, он чувствовал, как по спине катятся капли холодного пота. В записях подробно описывалось, как Мин Бусян строил планы и выслеживал каждый шаг Бу Гуя. Там же рассказывалось, как Фу Инцун пришёл предложить дружбу, но был им раскушен, после чего последовал хитроумный план: Фу Инцун проглотил принесённое с собой снотворное, и его доставили в условленное с Ляо У место. Описывалось, как Ляо У предавался похоти и издевался над Фу Инцуном, а сам Мин Бусян в момент полного душевного надлома и помрачения рассудка уязвленного юноши подталкивал того к самоубийству. А ещё — как на заснеженной горе он вынудил Яо Юньда и его спутника сойтись в схватке, наблюдая за их переменами, и как в завершение всего с помощью Пальцев щиплющих цветы пугал Бэнь У до умопомешательства, изображая призрака.
От прочитанного у Ляо Цзина волосы вставали дыбом. Если бы он не видел всё своими глазами, он бы ни за что не поверил, что в мире могут происходить столь жуткие вещи.
Небесный демон Папая — первое, что пронеслось в его голове. Если в этом мире и вправду существуют такие чудовища, то это не иначе как воплощение Небесного демона, явившееся уничтожить буддизм.
Но как бы трудно ни было в это поверить, с этой тетрадью на руках можно было в любой момент разоблачить злые замыслы Мин Бусяна.
Ляо Цзин спрятал тетрадь за пазуху и задвинул ящик на место.
Добыча в этой вылазке оказалась богатейшей, и по идее Ляо Цзин должен был чувствовать себя полностью довольным, но почему-то на душе скребли кошки. Он направился в соседнюю комнату — комнату Ляo Синя.
Помещение Ляo Синя оказалось убранным столь же безупречно, как и келья Мин Бусяна: даже в отсутствие хозяина Мин Бусян не позволял себе никакой лени. Тщательно обыскав комнату, Ляо Цзин нашёл под кроватью толстую стопку дневников Ляo Синя, туго перевязанных верёвкой. Развязав узел, он обнаружил, что помимо записей о духовных практиках, дневники содержали подробнейшие заметки о Мин Бусяне, из которых искренняя привязанность и забота так и сочились между строк. Ляо Цзин подумал: если читать это вот так страницу за страницей, до рассвета не управиться. Он начал листать с конца, с самых свежих записей, и наткнулся на строки за последние дни: «В последнее время одолевает тяжелая утомляемость, мысли рассеяны, внешние демоны возмущают душу, совладать с собой трудно. Это оттого, что мои собственные духовные практики несовершенны и погружают меня в пучину плотских желаний, из которой нет выхода. Следует крепче держать обеты и усерднее читать сутры, дабы укрепить усердие».
Ляо Цзин подумал: как же это Ляo Синь тоже дошёл до такого? Он полистал дальше — сплошные предостережения самому себе, борьба с внутренними демонами. Наконец он дошёл до дня, когда Мин Бусян преподнёс в подарок персик долголетия. Там было написано: «Сян-эр поздравил учителя с днём рождения, преподнёс персик долголетия, и сердце моё преисполнилось радости. Пролетело больше десятка лет, и к счастью, Сян-эр растет смышленым, обладает глубокой мудростью Будды, его ждет безграничное будущее. Нынче ради Сян-эр я нарушил тридцатилетний чистый обет. И хотя сожалений нет, на душе скребет вина. Духовное совершенствование — дело изначально трудное, стоит зародиться одной мысли, как ей уже нет конца».
Перевернув еще пару страниц назад, он обнаружил лишь пустые бытовые записи. Сам по себе он отличался ленивым нравом, и сегодняшний поступок уже превосходил всё его прежнее усердие, а раз доказательства были добыты, задерживаться дольше не имело смысла.
В этот момент из прихожей донёсся звук открывающейся двери. Сердце Ляо Цзина ёкнуло, он напряг слух и различил лёгкие шаги — это шёл Мин Бусян.
Ляо Цзин стремительно завязал дневники обратно, лихорадочно соображая, не оставил ли он в комнате Мин Бусяна каких-либо следов. Окно было плотно закрыто, ящик встал на своё место.
Он услышал, как Мин Бусян открывает створку окна.
Если он сейчас попытается выпрыгнуть наружу, его неминуемо заметит находившийся за стеной Мин Бусян.
Ляо Цзин задвинул дневники Ляo Синя обратно под кровать и торопливо смахнул пыль, которая могла осыпаться с книг поблизости, стремясь вернуть комнате первозданную чистоту. То, что не удавалось смахнуть, Ляо Цзин с помощью внутренней ци глубоко вдохнул, а затем аккуратно сдул все пылинки одну за другой, не переставая прислушиваться к тому, что происходило снаружи.
Снова раздались шаги Мин Бусяна — тот направлялся из соседней комнаты.
Вокруг царила абсолютная тишина, и малейший шорох привлёк бы внимание. Не долго думая, Ляо Цзин задул фитиль свечи и кубарем скатился под кровать.
Раздался скрип открывающейся двери. Выглянув из-под кровати в слабом свете свечи, он различил лишь пару ног — это Мин Бусян вошёл в комнату с огарком в руке.
Заметил ли он пропажу тетради? Ляо Цзин затаил дыхание. Если сейчас он попадется и завяжется бой, кто он? Бу Гуй, забравшийся в чужую комнату и свернувший врагу голову своей лапой, или Лю Чанфэн, в тело которого Мин Бусян понатыкает с десяток дыр своими Пальцами щиплющих цветы?
Пусть он был старше Мин Бусяна больше чем на десяток лет и являлся одной из ключевых фигур поколения «Ляо», но Мин Бусян поистине был исчадием зла, и рисковать без стопроцентной уверенности не стоило.
В комнате царил полумрак, освещаемый лишь огоньком в руке Мин Бусяна. Враг на свету, а он в тени; напади он из засады внезапно, у него был шанс уйти. А может, удастся даже с одного удара покончить с этим чудовищем.
Только к чему вступать в смертельную схватку, если у него на руках уже есть доказательства?
Пока мысли вихрем проносились в его голове, не давая принять окончательное решение, Мин Бусян медленно повернулся, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Вскоре послыблся звук задвигаемого засова — казалось, тот снова куда-то удалился.
Ляо Цзин шумно выдохнул, выбрался из-под кровати, нащупал за пазухой тетрадь и выскользнул в окно.
Этой же ночью Ляо Цзин лежал на постели и раздумывал, как лучше поступить с дневником. По идее, его следовало передать настоятелю Зала Чжэнъе Цзюэ Цзяню или настоятелю Зала Чжэнцзянь Цзюэ Мину, под чьим началом состоял Мин Бусян в монастыре. Но оба старших наставника благоволили Мин Бусяну, и найденные записи могли не только не принести ему обвинительного приговора, но и породить новую бурю.
Оставалось отнести всё только учителю, решил Ляо Цзин.
Хотя корень зла в конце концов будет вырван, на сердце у Ляо Цзина всё равно скребла смутная тревога. Будучи человеком проницательным, он понимал, что эта тревога — не что иное, как интуитивное ощущение скрытой бреши или ошибки, которую он сам пока ещё не разглядел.
Именно из-за этого беспокойства на следующее утро Ляо Цзин не стал сразу разыскивать настоятеля Цзюэ Ру. Зная, что Мин Бусян остаётся в Фоду, он выждал до самого окончания вечерней трапезы и лишь после этого отправился на встречу с Цзюэ Ру.
— У меня вроде бы не день рождения, чего это ты вдруг явился? — спросил Цзюэ Ру. — Если тебе совсем нечем заняться, так в Фоду сейчас веселья хоть отбавляй.
— Я просто соскучился по учителю, захотелось побыть рядом, — ответил Ляо Цзин. — Мы с вами видимся нечасто, выдалась редкая возможность, вот ученик и хочет проявить немного сыновней почтительности.
— Эх, в Шаолине всё хорошо, только обитель Манджушри и обитель Гуаньинь расположены слишком далеко друг от друга — того и гляди, год-полгода идти придётся, — отшутился Цзюэ Ру и тут же поинтересовался: — Чего поесть хочешь?
— А осталась ещё та осенняя мушмула с каштановым сахаром, что была в прошлом месяце? — спросил Ляо Цзин.
— Давно плесенью покрылась, — отмахнулся Цзюэ Ру. — Тут кое-кто прислал свежих плодов мушмулы, будешь?
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...