Хуай Ши открыл глаза. За окном золотился послеполуденный свет.
Хуай Ши открыл глаза. За окном золотился послеполуденный свет.
Пылинки, сорвавшись со старого потолка, лениво кружились в тусклых косых лучах. В воздухе висел знакомый, въевшийся запах сырости и плесени; откуда-то из-за стены доносилось мерное капанье воды.
Пылинки, сорвавшись со старого потолка, лениво кружились в тусклых косых лучах. В воздухе висел знакомый, въевшийся запах сырости и плесени; откуда-то из-за стены доносилось мерное капанье воды.
Он был дома. После пережитого кошмара он обнаружил себя на старом, продавленном диване в гостиной.
Он был дома. После пережитого кошмара он обнаружил себя на старом, продавленном диване в гостиной.
— Я... жив? Сколько же я проспал?
— Я... жив? Сколько же я проспал?
Он в растерянности поднялся и прижал ладонь к груди. Рана была аккуратно перевязана. При каждом движении она все еще отзывалась тупой болью, но двигаться он мог вполне свободно.
Он в растерянности поднялся и прижал ладонь к груди. Рана была аккуратно перевязана. При каждом движении она все еще отзывалась тупой болью, но двигаться он мог вполне свободно.
Но куда сильнее его поразило другое: Книга Судеб больше не была осязаемым, тяжелым томом. Она перенеслась прямиком в его сознание — стоило лишь пожелать, и перед мысленным взором послушно шелестели страницы.
Но куда сильнее его поразило другое: Книга Судеб больше не была осязаемым, тяжелым томом. Она перенеслась прямиком в его сознание — стоило лишь пожелать, и перед мысленным взором послушно шелестели страницы.
Вскоре он услышал тихий голос рядом:
Вскоре он услышал тихий голос рядом:
— Часов десять, не меньше. Похоже, ты быстро идешь на поправку.
— Часов десять, не меньше. Похоже, ты быстро идешь на поправку.
Сидевшая у окна девушка подняла на него взгляд. Ее безучастное, холодное лицо заставило Хуай Ши напрячься.
Сидевшая у окна девушка подняла на него взгляд. Ее безучастное, холодное лицо заставило Хуай Ши напрячься.
— Что вчера... случилось? — спросил он, запинаясь. — И что с Лао Лю? Он...
— Что вчера... случилось? — спросил он, запинаясь. — И что с Лао Лю? Он...
— Лю Дунли? — отозвалась Ай Цин. — Жив. Операция позади, сейчас он в реанимации. Если организм справится, со временем придет в себя. Но твоей вины тут нет. Напротив, выжить после встречи с «Зеленым Днем» — это уже чудо. Пусть вчера и случилось всякое, да и кукловод успел ускользнуть... Но для тебя все закончилось.
— Лю Дунли? — отозвалась Ай Цин. — Жив. Операция позади, сейчас он в реанимации. Если организм справится, со временем придет в себя. Но твоей вины тут нет. Напротив, выжить после встречи с «Зеленым Днем» — это уже чудо. Пусть вчера и случилось всякое, да и кукловод успел ускользнуть... Но для тебя все закончилось.
— Закончилось?
— Закончилось?
— Да, закончилось, — она кивнула. — Что бы ни происходило дальше, тебя это больше не касается. Охоту на тебя прекратят.
— Да, закончилось, — она кивнула. — Что бы ни происходило дальше, тебя это больше не касается. Охоту на тебя прекратят.
Она пристально посмотрела на юношу и с расстановкой произнесла:
Она пристально посмотрела на юношу и с расстановкой произнесла:
— Поздравляю. Ты можешь вернуться к своей тихой, обычной жизни.
— Поздравляю. Ты можешь вернуться к своей тихой, обычной жизни.
Скажи Ай Цин ему об этом еще вчера, Хуай Ши прыгал бы от радости, не помня себя от счастья. Но сейчас эти слова не вызвали в нем ни малейшего облегчения. Он стоял, не зная, как реагировать, и в груди расползалась глухая пустота.
Скажи Ай Цин ему об этом еще вчера, Хуай Ши прыгал бы от радости, не помня себя от счастья. Но сейчас эти слова не вызвали в нем ни малейшего облегчения. Он стоял, не зная, как реагировать, и в груди расползалась глухая пустота.
Ай Цин больше ничего не добавила. Захлопнув книгу, она приготовилась уходить. Жестом отклонив его попытку помочь, она тяжело оперлась на костыль и поднялась с кресла.
Ай Цин больше ничего не добавила. Захлопнув книгу, она приготовилась уходить. Жестом отклонив его попытку помочь, она тяжело оперлась на костыль и поднялась с кресла.
Заметив его застывший, отсутствующий взгляд, она слегка склонила голову набок:
Заметив его застывший, отсутствующий взгляд, она слегка склонила голову набок:
— Что-то не так? Хочешь спросить о чем-то еще? Если ты переживаешь насчет машины Лю Дунли, не волнуйся — через пару дней ее заберут. Тебе предварительно позвонят.
— Что-то не так? Хочешь спросить о чем-то еще? Если ты переживаешь насчет машины Лю Дунли, не волнуйся — через пару дней ее заберут. Тебе предварительно позвонят.
Хуай Ши покачал головой, не отрывая от нее глаз.
Хуай Ши покачал головой, не отрывая от нее глаз.
— Знаешь... все эти дни я пытался вспомнить, где мы виделись раньше.
— Знаешь... все эти дни я пытался вспомнить, где мы виделись раньше.
Ай Цин промолчала. В комнате повисла долгая, тяжелая пауза, прежде чем она едва заметно покачала головой:
Ай Цин промолчала. В комнате повисла долгая, тяжелая пауза, прежде чем она едва заметно покачала головой:
— Не вспомнил — и ладно. Ничего важного. Забудь.
— Не вспомнил — и ладно. Ничего важного. Забудь.
Она шагнула за порог, на секунду задержавшись, чтобы бросить на него последний взгляд, и коротко кивнула.
Она шагнула за порог, на секунду задержавшись, чтобы бросить на него последний взгляд, и коротко кивнула.
— Что ж, мне пора. Я уезжаю в Цзиньлин с докладом руководству. Удачи в жизни. И... надеюсь, мы больше не встретимся.
— Что ж, мне пора. Я уезжаю в Цзиньлин с докладом руководству. Удачи в жизни. И... надеюсь, мы больше не встретимся.
Она негромко добавила:
Она негромко добавила:
— Прощай, Хуай Ши.
— Прощай, Хуай Ши.
Дверь со щелчком захлопнулась.
Дверь со щелчком захлопнулась.
В наступившей тишине Хуай Ши стоял неподвижно, провожая взглядом ее силуэт за окном. Он видел, как водитель бережно помог Ай Цин сесть в машину, как захлопнулась дверца и автомобиль плавно тронулся с места, увозя ее вдаль, пока совсем не растаял на горизонте.
В наступившей тишине Хуай Ши стоял неподвижно, провожая взглядом ее силуэт за окном. Он видел, как водитель бережно помог Ай Цин сесть в машину, как захлопнулась дверца и автомобиль плавно тронулся с места, увозя ее вдаль, пока совсем не растаял на горизонте.
***
***
Весь остаток дня Хуай Ши провел в саду. Он сидел на каменных ступенях — своем любимом месте — и безучастно смотрел на заброшенные, голые клумбы.
Весь остаток дня Хуай Ши провел в саду. Он сидел на каменных ступенях — своем любимом месте — и безучастно смотрел на заброшенные, голые клумбы.
— Кошки на душе скребут, да? — Ворона бесшумно соткалась из воздуха и опустилась ему на плечо, легонько хлопнув крылом по макушке. — Да брось ты, не кисни. Хочешь, закури? Или вон, купи бутылку чего покрепче, залей тоску да выспись хорошенько. И дело с концом.
— Кошки на душе скребут, да? — Ворона бесшумно соткалась из воздуха и опустилась ему на плечо, легонько хлопнув крылом по макушке. — Да брось ты, не кисни. Хочешь, закури? Или вон, купи бутылку чего покрепче, залей тоску да выспись хорошенько. И дело с концом.
— С концом? — переспросил Хуай Ши, не оборачиваясь.
— С концом? — переспросил Хуай Ши, не оборачиваясь.
— Ну да, с концом, — легкомысленно отозвалась она. — Разве не этого ты хотел, Хуай Ши? Все кончено. Все эти безумные кошмары позади, и ты наконец-то вернулся к своей драгоценной, мирной жизни.
— Ну да, с концом, — легкомысленно отозвалась она. — Разве не этого ты хотел, Хуай Ши? Все кончено. Все эти безумные кошмары позади, и ты наконец-то вернулся к своей драгоценной, мирной жизни.
Хуай Ши промолчал.
Хуай Ши промолчал.
Действительно ли все закончилось? Возможно. Вот только долгожданного облегчения он так и не почувствовал. Ни покоя, ни свободы — лишь глухая, непонятно откуда взявшаяся злость, ворочавшаяся в груди. Ни черта еще не закончилось.
Действительно ли все закончилось? Возможно. Вот только долгожданного облегчения он так и не почувствовал. Ни покоя, ни свободы — лишь глухая, непонятно откуда взявшаяся злость, ворочавшаяся в груди. Ни черта еще не закончилось.
Перед глазами вдруг всплыло лицо Лао Яна.
Перед глазами вдруг всплыло лицо Лао Яна.
В ту самую, последнюю секунду этот ублюдок ухмылялся. Словно смерть для него была единственным избавлением.
В ту самую, последнюю секунду этот ублюдок ухмылялся. Словно смерть для него была единственным избавлением.
Но какое это, к черту, избавление? Продать собственную жизнь ради чужой... Неужели спасенная им женщина теперь будет счастлива? С какого бодуна он вообще возомнил себя героем?!
Но какое это, к черту, избавление? Продать собственную жизнь ради чужой... Неужели спасенная им женщина теперь будет счастлива? С какого бодуна он вообще возомнил себя героем?!
А еще Лю Дунли, который сейчас балансирует на грани жизни и смерти в реанимации. Хуай Ши искренне считал их обоих друзьями. И что теперь? Одного он сам подстрелил в спину. Второй выстрелил в спину ему. В одночасье он потерял обоих.
А еще Лю Дунли, который сейчас балансирует на грани жизни и смерти в реанимации. Хуай Ши искренне считал их обоих друзьями. И что теперь? Одного он сам подстрелил в спину. Второй выстрелил в спину ему. В одночасье он потерял обоих.
А ублюдок, заваривший всю эту кашу, преспокойно убрался восвояси.
А ублюдок, заваривший всю эту кашу, преспокойно убрался восвояси.
— И как это может просто взять и закончиться? — Хуай Ши закрыл лицо ладонями, бессильный сдерживать накопившуюся ярость и смертельную усталость. — Твою мать...
— И как это может просто взять и закончиться? — Хуай Ши закрыл лицо ладонями, бессильный сдерживать накопившуюся ярость и смертельную усталость. — Твою мать...
Ворона с сочувствием посмотрела на него. Впервые за все время их знакомства она видела его в таком бешенстве.
Ворона с сочувствием посмотрела на него. Впервые за все время их знакомства она видела его в таком бешенстве.
Обычно, что бы ни подбрасывала ему жизнь, он лишь безвольно плыл по течению, позволяя колесам судьбы раз за разом переезжать себя вдоль и поперек. Настоящая вяленая рыба. Непробиваемый пофигист с ангельским терпением: пусть мир рушится, моя хата с краю.
Обычно, что бы ни подбрасывала ему жизнь, он лишь безвольно плыл по течению, позволяя колесам судьбы раз за разом переезжать себя вдоль и поперек. Настоящая вяленая рыба. Непробиваемый пофигист с ангельским терпением: пусть мир рушится, моя хата с краю.
Но за этой ширмой, как чуяла Ворона, скрывалось нечто большее. Словно юноше чего-то отчаянно недоставало, или же он тщательно заметал следы... пытался спрятать какую-то тайну.
Но за этой ширмой, как чуяла Ворона, скрывалось нечто большее. Словно юноше чего-то отчаянно недоставало, или же он тщательно заметал следы... пытался спрятать какую-то тайну.
И только сейчас до нее начало доходить: этот заброшенный, пустой сад был единственным местом, где он мог ослабить хватку и побыть наедине с собой. Хотя одновременно вся его сущность противилась этому клочку земли.
И только сейчас до нее начало доходить: этот заброшенный, пустой сад был единственным местом, где он мог ослабить хватку и побыть наедине с собой. Хотя одновременно вся его сущность противилась этому клочку земли.
— Скажи мне, Хуай Ши, — тихо спросила она, — почему этот сад так важен для тебя?
— Скажи мне, Хуай Ши, — тихо спросила она, — почему этот сад так важен для тебя?
— Наверное... — Юноша уставился себе под ноги, на пожухлую землю. Он долго молчал, собираясь с мыслями.
— Наверное... — Юноша уставился себе под ноги, на пожухлую землю. Он долго молчал, собираясь с мыслями.
— Если не хочешь говорить, не надо, — покачала головой Ворона. — Не люблю лезть в чужую душу.
— Если не хочешь говорить, не надо, — покачала головой Ворона. — Не люблю лезть в чужую душу.
— Нет, скрывать уже все равно нечего, — Хуай Ши с силой потер лицо ладонями. — Просто не знаю, с чего начать.
— Нет, скрывать уже все равно нечего, — Хуай Ши с силой потер лицо ладонями. — Просто не знаю, с чего начать.
Он глубоко вздохнул, устремив взгляд в пустоту.
Он глубоко вздохнул, устремив взгляд в пустоту.
— Когда я был маленьким, я как-то сильно заболел. Температура подскочила под сорок. Родители тогда жутко разозлились. Они отдыхали где-то за границей, а я, видите ли, не уберегся и испортил им отпуск. Они просто перевели мне денег и велели самому идти в больницу. Но у меня совсем не было сил. Меня так знобило, голова раскалывалась, и я просто вырубился на диване в гостиной.
— Когда я был маленьким, я как-то сильно заболел. Температура подскочила под сорок. Родители тогда жутко разозлились. Они отдыхали где-то за границей, а я, видите ли, не уберегся и испортил им отпуск. Они просто перевели мне денег и велели самому идти в больницу. Но у меня совсем не было сил. Меня так знобило, голова раскалывалась, и я просто вырубился на диване в гостиной.
Хуай Ши криво усмехнулся.
Хуай Ши криво усмехнулся.
— Помню, мне снилась всякая чертовщина. Будто у меня выросли крылья и я летал в облаках. Будто этот старый дом ожил, заговорил со мной, вытирал мне лоб прохладным полотенцем и поил водой. А потом сквозь сон я услышал шорох. Кто-то перелез через забор на заднем дворе. Мужчина с маской на лице и ножом в руке... Я забился за дверь и боялся даже вздохнуть. Меня трясло от ужаса. Я понимал: если он меня найдет, мне конец.
— Помню, мне снилась всякая чертовщина. Будто у меня выросли крылья и я летал в облаках. Будто этот старый дом ожил, заговорил со мной, вытирал мне лоб прохладным полотенцем и поил водой. А потом сквозь сон я услышал шорох. Кто-то перелез через забор на заднем дворе. Мужчина с маской на лице и ножом в руке... Я забился за дверь и боялся даже вздохнуть. Меня трясло от ужаса. Я понимал: если он меня найдет, мне конец.
Он замолчал, не отрывая взгляда от небольшого холмика в глубине сада, и прошептал:
Он замолчал, не отрывая взгляда от небольшого холмика в глубине сада, и прошептал:
— А я очень не хотел умирать. Поэтому я убил его.
— А я очень не хотел умирать. Поэтому я убил его.
Ворона оцепенела. Она резко повернула голову, вглядываясь в его лицо, но не обнаружила там и тени усмешки. Хуай Ши был пугающе, мертвенно спокоен.
Ворона оцепенела. Она резко повернула голову, вглядываясь в его лицо, но не обнаружила там и тени усмешки. Хуай Ши был пугающе, мертвенно спокоен.
— Да, — ровным голосом повторил он. — Я его убил.
— Да, — ровным голосом повторил он. — Я его убил.
Затаился за дверью с тяжелым колуном в руках. И когда вор переступил порог, со всей силы опустил обух ему на затылок. Всего один удар — и тот рухнул как подкошенный. А потом я бил еще и еще. Раз за разом, пока руки окончательно не отказали.
Затаился за дверью с тяжелым колуном в руках. И когда вор переступил порог, со всей силы опустил обух ему на затылок. Всего один удар — и тот рухнул как подкошенный. А потом я бил еще и еще. Раз за разом, пока руки окончательно не отказали.
Когда я понял, что он больше не дышит, сначала пришло оцепенение. Потом — дикая, удушающая паника. А следом за ней откуда-то из глубины поднялась безумная, пугающая решимость. Прямо так, в полубреду, сгорая от лихорадки, я оттащил тело в сад. Кое-как вырыл яму, сбросил труп туда и закопал вместе с топором. Разровнял землю, тщательно вымыл руки и лег спать. Словно ничего и не было. Павильон Каменного Мозга стоит на отшибе, гостей у нас сроду не водилось, родителям до сада дела не было... Ни одна живая душа не узнала бы, что я стал убийцей.
Когда я понял, что он больше не дышит, сначала пришло оцепенение. Потом — дикая, удушающая паника. А следом за ней откуда-то из глубины поднялась безумная, пугающая решимость. Прямо так, в полубреду, сгорая от лихорадки, я оттащил тело в сад. Кое-как вырыл яму, сбросил труп туда и закопал вместе с топором. Разровнял землю, тщательно вымыл руки и лег спать. Словно ничего и не было. Павильон Каменного Мозга стоит на отшибе, гостей у нас сроду не водилось, родителям до сада дела не было... Ни одна живая душа не узнала бы, что я стал убийцей.
Я заснул в липком кошмаре. Мне снова снился какой-то бред, который начисто стерся из памяти вместе с половиной детских воспоминаний. Наутро лихорадка чудесным образом спала. Но мое детство закончилось именно в тот день. Дальше потянулись серые, неотличимые друг от друга годы.
Я заснул в липком кошмаре. Мне снова снился какой-то бред, который начисто стерся из памяти вместе с половиной детских воспоминаний. Наутро лихорадка чудесным образом спала. Но мое детство закончилось именно в тот день. Дальше потянулись серые, неотличимые друг от друга годы.
— Если подумать, везучий я сукин сын, правда? — тихо проговорил Хуай Ши. — Сначала я до смерти боялся правосудия. Трясся от мысли, что кто-то раскопает клумбу. Но шло время, и ничего не происходило... Наверное, если бы я тогда во всем сознался, сейчас мне жилось бы гораздо легче. А впрочем, убей он меня тогда — я хотя бы не влачил это жалкое, ничтожное существование, от которого самого воротит.
— Если подумать, везучий я сукин сын, правда? — тихо проговорил Хуай Ши. — Сначала я до смерти боялся правосудия. Трясся от мысли, что кто-то раскопает клумбу. Но шло время, и ничего не происходило... Наверное, если бы я тогда во всем сознался, сейчас мне жилось бы гораздо легче. А впрочем, убей он меня тогда — я хотя бы не влачил это жалкое, ничтожное существование, от которого самого воротит.
— Не стоит так истязать себя, — со вздохом прервала его Ворона. — Ты никогда не думал, что все это могло быть просто бредом воспаленного мозга? Обычным кошмаром?
— Не стоит так истязать себя, — со вздохом прервала его Ворона. — Ты никогда не думал, что все это могло быть просто бредом воспаленного мозга? Обычным кошмаром?
— Да, возможно, — спокойно согласился Хуай Ши. — Знаешь, сколько лопат я покупал за эти годы? И каждый раз выбрасывал их. Стоило мне подойти к этому месту, как меня парализовало от страха. Но я боялся не трупа. Я боялся правды.
— Да, возможно, — спокойно согласился Хуай Ши. — Знаешь, сколько лопат я покупал за эти годы? И каждый раз выбрасывал их. Стоило мне подойти к этому месту, как меня парализовало от страха. Но я боялся не трупа. Я боялся правды.
Он горько усмехнулся.
Он горько усмехнулся.
— Ведь если я раскопаю эту землю, врать себе больше не получится. И как тогда возвращаться к своей хваленой мирной жизни?
— Ведь если я раскопаю эту землю, врать себе больше не получится. И как тогда возвращаться к своей хваленой мирной жизни?
Он замолчал на секунду, а затем вдруг тихо, надрывно рассмеялся:
Он замолчал на секунду, а затем вдруг тихо, надрывно рассмеялся:
— Я ведь всерьез думал, что проживу так до самой старости, пряча голову в песок. Но... похоже, прятаться больше незачем.
— Я ведь всерьез думал, что проживу так до самой старости, пряча голову в песок. Но... похоже, прятаться больше незачем.
С этими словами Хуай Ши поднялся, подошел к углу дома и взял старую, покрытую ржавчиной лопату. Он встал в самом центре сада, отыскал взглядом одному ему известный ориентир и с силой вогнал лезвие в дерн.
С этими словами Хуай Ши поднялся, подошел к углу дома и взял старую, покрытую ржавчиной лопату. Он встал в самом центре сада, отыскал взглядом одному ему известный ориентир и с силой вогнал лезвие в дерн.
Первый ком земли полетел в сторону.
Первый ком земли полетел в сторону.
Ворона ошеломленно замерла.
Ворона ошеломленно замерла.
А затем — второй, третий... Хуай Ши копал исступленно, бешено. Швы на груди лопнули, сквозь бинты проступили алые пятна крови, но он даже не поморщился. Он крушил упрямые сорняки, перерубал толстые корни, выгребая влажную глину вместе со своим застарелым кошмаром. По лицу градом катился пот.
А затем — второй, третий... Хуай Ши копал исступленно, бешено. Швы на груди лопнули, сквозь бинты проступили алые пятна крови, но он даже не поморщился. Он крушил упрямые сорняки, перерубал толстые корни, выгребая влажную глину вместе со своим застарелым кошмаром. По лицу градом катился пот.
— Ты ведь знаешь про мою семью? — не оборачиваясь, хрипло заговорил он. Слова с трудом вырывались из груди, перемежаясь с тяжелым дыханием. — Я ведь с самого детства понимал, что не нужен родителям. Они никогда меня не любили. Когда умер дедушка, они и вовсе умыли руки. С ними я чувствовал себя обузой, а когда они укатили, превратился в бездомного пса. Перебивался случайными заработками, латал дыры в бюджете, как-то выживал все эти годы... И вот приперло: если прямо сейчас не найду денег, то вылечу из школы, да и просто сдохну с голоду. Моя жизнь — гроша ломаного не стоит. Я и сам часто думал: ради чего так корячиться? Все равно ведь впереди один беспросветный мрак. Пыжишься, карабкаешься, а тебя только пинают да высмеивают. Разве не проще было бы сдаться и пойти на дно?
— Ты ведь знаешь про мою семью? — не оборачиваясь, хрипло заговорил он. Слова с трудом вырывались из груди, перемежаясь с тяжелым дыханием. — Я ведь с самого детства понимал, что не нужен родителям. Они никогда меня не любили. Когда умер дедушка, они и вовсе умыли руки. С ними я чувствовал себя обузой, а когда они укатили, превратился в бездомного пса. Перебивался случайными заработками, латал дыры в бюджете, как-то выживал все эти годы... И вот приперло: если прямо сейчас не найду денег, то вылечу из школы, да и просто сдохну с голоду. Моя жизнь — гроша ломаного не стоит. Я и сам часто думал: ради чего так корячиться? Все равно ведь впереди один беспросветный мрак. Пыжишься, карабкаешься, а тебя только пинают да высмеивают. Разве не проще было бы сдаться и пойти на дно?
— Но сколько бы я ни ныл, какой бы горькой ни была пища, я знал, что выдюжу. Плевать, если ради этого придется наступить на горло собственной гордости, я стерплю. Я верил: пока я иду вперед, все наладится. Пусть даже изменения крошечные, едва заметные... Но ведь Лао Ян подкидывал мне работу и находил предлоги заплатить побольше. Лао Лю таскал меня по ресторанам, разгребал мое дерьмо в борделе, а в самый опасный момент велел бежать, хоть я и выстрелил ему в спину... Разве это не доказывает, что моя жизнь хоть чего-то да стоит?
— Но сколько бы я ни ныл, какой бы горькой ни была пища, я знал, что выдюжу. Плевать, если ради этого придется наступить на горло собственной гордости, я стерплю. Я верил: пока я иду вперед, все наладится. Пусть даже изменения крошечные, едва заметные... Но ведь Лао Ян подкидывал мне работу и находил предлоги заплатить побольше. Лао Лю таскал меня по ресторанам, разгребал мое дерьмо в борделе, а в самый опасный момент велел бежать, хоть я и выстрелил ему в спину... Разве это не доказывает, что моя жизнь хоть чего-то да стоит?
Хуай Ши тихо спросил это у пустоты. Ответа не последовало. Лишь капли пота с тихим стуком падали в разверстую яму.
Хуай Ши тихо спросил это у пустоты. Ответа не последовало. Лишь капли пота с тихим стуком падали в разверстую яму.
— Но теперь... — он опустил веки, занес лопату над головой и с силой обрушил ее вниз.
— Но теперь... — он опустил веки, занес лопату над головой и с силой обрушил ее вниз.
Он бил так, словно хотел размозжить перекошенное от злости лицо из своего кошмара.
Он бил так, словно хотел размозжить перекошенное от злости лицо из своего кошмара.
— Они взяли и перечеркнули все! Лишили меня всякого смысла!
— Они взяли и перечеркнули все! Лишили меня всякого смысла!
Дзынь!
Дзынь!
Раздался резкий металлический лязг. Острие лопаты наткнулось на что-то твердое, сталь щербато зазубрилась. Однако на дне ямы ничего не было — ни полуистлевших костей, ни обрывков одежды. Пустота.
Раздался резкий металлический лязг. Острие лопаты наткнулось на что-то твердое, сталь щербато зазубрилась. Однако на дне ямы ничего не было — ни полуистлевших костей, ни обрывков одежды. Пустота.
Лишь закатные лучи, преломляясь в пыли, высветили зыбкий, зловещий силуэт. Очертания топора.
Лишь закатные лучи, преломляясь в пыли, высветили зыбкий, зловещий силуэт. Очертания топора.
Хуай Ши наклонился, протянул руку и крепко сжал невидимую рукоять.
Хуай Ши наклонился, протянул руку и крепко сжал невидимую рукоять.
— Я убью его, — произнес он одними губами.
— Я убью его, — произнес он одними губами.
В багровом свете заката Ворона потрясенно смотрела на то, что сжимал в ладони Хуай Ши. Это было неосязаемое железо, выкованное из чистейшей первоматерии. Яростное пламя его гнева, сплавившись с ледяной жаждой крови, породило жуткое, безжалостное сияние.
В багровом свете заката Ворона потрясенно смотрела на то, что сжимал в ладони Хуай Ши. Это было неосязаемое железо, выкованное из чистейшей первоматерии. Яростное пламя его гнева, сплавившись с ледяной жаждой крови, породило жуткое, безжалостное сияние.
Оружие из чистой стали, рожденное из кошмаров и страха. Смертоносная воля и жажда убийства, дремавшие в этой земле долгих семь лет, наконец обрели плоть.
Оружие из чистой стали, рожденное из кошмаров и страха. Смертоносная воля и жажда убийства, дремавшие в этой земле долгих семь лет, наконец обрели плоть.
Хуай Ши словно сжал в горсти раскаленный уголь. В то же мгновение его правая рука вспыхнула чистым, бесцветным пламенем первоматерии. Из небытия и праха явилось его истинное оружие.
Хуай Ши словно сжал в горсти раскаленный уголь. В то же мгновение его правая рука вспыхнула чистым, бесцветным пламенем первоматерии. Из небытия и праха явилось его истинное оружие.
"Так вот оно что... Вот в чем дело..." — ошеломленно прошептала Ворона, наконец осознав суть происходящего.
"Так вот оно что... Вот в чем дело..." — ошеломленно прошептала Ворона, наконец осознав суть происходящего.
Он преодолел барьер между духом и плотью, заставив первоматерию обратиться в сталь...
Он преодолел барьер между духом и плотью, заставив первоматерию обратиться в сталь...
Семь лет спустя Хуай Ши наконец преодолел затянувшийся, мучительный период адаптации. В очищающем огне горящей первоматерии его истинная суть претерпела вознесение, явив миру его подлинную душу.
Семь лет спустя Хуай Ши наконец преодолел затянувшийся, мучительный период адаптации. В очищающем огне горящей первоматерии его истинная суть претерпела вознесение, явив миру его подлинную душу.
Уникальное, дарованное Серебряным морем имя его истинной сущности...
Уникальное, дарованное Серебряным морем имя его истинной сущности...
«Рука Заточения»!
«Рука Заточения»!

Комментарии

Загрузка...