Линь Тинъюй долго стояла у двери.
Из комнаты так и не донеслось звука бьющейся посуды.
Прижавшись ухом к щели в дверном проеме, она уловила тихий стук ложки о края пиалы — едва слышный, он отдавался какой-то неохотной, тяжелой медлительностью.
Она не стала снова стучать, а просто развернулась и ушла в свою боковую комнатку.
Рассвет наступил быстрее, чем она ожидала.
Когда петухи пропели во второй раз, Линь Тинъюй уже хлопотала на кухне. Короткозерный рис цзин замачивался в холодной воде, сушеный имбирь она нарезала еще тоньше, чем вчера, побегов коричника отмерила ровно полтора цуня, а унаби добавила на две ягоды больше.
Когда пришла Чжоу Хуэйлань, каша уже уварилась, и вся кухня наполнилась густым, согревающим рисовым ароматом.
— Так рано поднялась? — Чжоу Хуэйлань вошла, потирая руки. Под глазами у нее залегли темные тени — было ясно, что она тоже не сомкнула глаз. — Жар-то у тебя спал?
Линь Тинъюй кивнула, зачерпнула из котла полную пиалу и поставила ее на край плиты.
Чжоу Хуэйлань подошла ближе, разглядывая варево, и с сомнением спросила:
— Вчерашнюю... он все-таки выпил?
Линь Тинъюй снова кивнула.
Губы Чжоу Хуэйлань мелко задрожали, глаза мгновенно наполнились слезами. Она прижала тыльную сторону ладони к переносице, и ее голос прозвучал глухо:
— Целый год... Он целый год не притрагивался ни к чему, что ему приносили.
Она шмыгнула носом, подавляя чувства, и указала в сторону комнаты Фу Сычэня:
— Хочешь отнести ему эту?
Линь Тинъюй взяла пиалу.
— Тогда я пойду отопру засов. Он на ночь запирается изнутри.
Чжоу Хуэйлань шла впереди. Подойдя к двери, она легонько постучала дважды:
— Сычэнь, это мама, я войду.
Ответа не последовало.
Чжоу Хуэйлань толкнула дверь — та оказалась не заперта.
Она многозначительно взглянула на Линь Тинъюй, отступила в сторону и беззвучно шевельнула губами: «Заходи».
Линь Тинъюй боком проскользнула в комнату.
Утренний свет пробивался сквозь щели в оконных рамах, ложась на каменный пол ровными полосами. Фу Сычэнь сидел в инвалидном кресле, повернувшись к окну. Тонкое одеяло прикрывало его ноги ниже колен, правая рука лежала на подлокотнике, и костяшки пальцев на ней резко выделялись.
Вчерашняя пиала стояла на подоконнике — пустая, вычищенная дочиста.
Он не обернулся.
— Опять пришла.
Голос его был еще более хриплым, чем вчера, в нем чувствовалась сухость и раздражение человека, не спавшего всю ночь.
Линь Тинъюй поставила свежую кашу на низкий столик так, чтобы он мог дотянуться правой рукой. Под дно пиалы она подложила сложенную в несколько раз тряпицу, чтобы он не обжегся.
Сделав это, она отступила на шаг.
Фу Сычэнь развернул кресло. Его взгляд переместился с каши на ее лицо, брови сурово сошлись на переносице.
— Хватит прикидываться паинькой. Человек, купленный за триста рублей... К чему такое рвение? На что рассчитываешь?
Он поднял руку, широко расставив пальцы, и замахнулся, намереваясь опрокинуть пиалу.
Линь Тинъюй смотрела на его кисть. На тыльной стороне ладони вздулись вены, но рука замерла в воздухе, так и не коснувшись фарфора.
Пар, поднимавшийся от каши, окутывал его ладонь. Пряный, согревающий аромат сушеного имбиря и коричника проникал в ноздри, спускаясь ниже, к самому сердцу, туда, где уже долгое время ощущался тяжелый, болезненный застой.
Его грудь тяжело вздыбилась.
Рука медленно опустилась.
— Сгинь с глаз. Не мозоль мне их.
Линь Тинъюй не ушла. Она достала из рукава заранее приготовленную записку, положила ее на столик рядом с кашей и, развернувшись, вышла из комнаты.
Она не оглядывалась.
Стоило ей выйти на галерею, как со стороны кухни подбежала Фу Минь. Она схватила невестку за рукав и прошептала:
— Невестка, он что... не разбил?!
Линь Тинъюй покачала головой.
Глаза Фу Минь округлились, она несколько раз открыла и закрыла рот, прежде чем выдохнуть:
— Невероятно... Он правда ее не разбил.
Чжоу Хуэйлань стояла рядом, поджав губы и нервно теребя завязки фартука. Ее голос был едва слышен:
— Пусть поест в тишине. Не ходите туда.
Все трое замерли на галерее, боясь нарушить тишину.
Прошло примерно столько времени, сколько требуется, чтобы выпить чашку чая, когда из комнаты донесся отчетливый стук ложки о дно пиалы. Один раз, другой...
Слезы беззвучно покатились по щекам Чжоу Хуэйлань.
Фу Минь, закусив губу, изо всех сил трясла мать за руку, а на ее лице застыло выражение полного недоверия.
Линь Тинъюй дождалась, пока звуки трапезы стихнут, и только тогда снова вошла в комнату.
На столике стояла пиала, на дне которой остался лишь едва заметный след рисового отвара.
Она взяла пустую посуду.
— Не думай, что одна миска каши позволит тебе здесь остаться, — раздался голос Фу Сычэня от окна. Он по-прежнему не смотрел на нее.
Линь Тинъюй постояла пару мгновений с пиалой в руках, затем наклонилась, перевернула свою записку и на обратной стороне быстро написала карандашом одну строку:
«Завтра сменим состав, добавим астрагал».
Она оставила листок на столике и вышла с пустой пиалой.
В комнате Фу Сычэнь проводил ее взглядом, а затем посмотрел на записку. Его кадык дернулся.
На этот раз он не крикнул ей «убирайся».
На галерее Чжоу Хуэйлань приняла у нее посуду. Ее руки дрожали, а голос срывался:
— Он съел... Он правда все съел...
Фу Минь попыталась заглянуть в комнату, высунувшись из-за колонны, но мать тут же отвесила ей легкий подзатыльник.
— Мам, ты чего дерешься!
— Не беспокой брата.
Фу Минь, потирая затылок и скалясь, повернулась к Линь Тинъюй и показала ей большой палец. Губы ее беззвучно сложились в слова: «Ты просто супер».
Линь Тинъюй покачала головой, отдала пиалу свекрови и указала в сторону кухни.
— Тебе нужен астрагал? — Чжоу Хуэйлань не сразу сообразила, о чем речь. — Дома его нет, придется ехать в поселок, в сельпо.
— Я мигом сгоняю! — вклинилась Фу Минь. — Возьму отцовский велосипед, туда и обратно обернусь меньше чем за два часа.
— Да куда ты, девчонка...
— Невестка сказала, что нужно, значит, я куплю! — Фу Минь ударила себя кулаком в грудь. — Мам, давай деньги.
Линь Тинъюй оторвала узкую полоску бумаги и написала: «Астрагал — две ляны, белый атрактилис — одна ляна, пория — одна ляна».
Фу Минь пробежала глазами список, сунула его в карман и бросилась со двора, крикнув на ходу:
— Вернусь к полудню!
Чжоу Хуэйлань осталась стоять на месте, вытирая слезы. Закончив, она долго и нерешительно смотрела на Линь Тинъюй.
— Деточка... где же ты всему этому научилась?
Линь Тинъюй не стала ничего писать. Она лишь мягко улыбнулась женщине и ушла к себе.
Закрыв дверь, она прислонилась к ней спиной и перевела дух. Хотя жар почти спал, тело все еще было слабым, и после целого утра на ногах колени предательски подгибались.
Но улыбка на ее губах была искренней.
В соседней комнате больше не было слышно грохота, даже звук колес инвалидного кресла затих.
Она не знала, чем сейчас занят Фу Сычэнь.
Но пустая пиала стала вторым разом, когда он не отверг ее помощь.
Линь Тинъюй присела на край кровати, убрала карандаш и остатки бумаги. Ее пальцы коснулись твердого предмета, зашитого в подол одежды.
Половинка нефритового кулона, оставшаяся от матери.
Она сжала край ткани и посмотрела на стену, разделяющую комнаты.
Человек за этой стеной еще не догадывался, что то, что скрыто в его ногах, гораздо опаснее, чем он думает.
Каша — это лишь первый шаг.
Ей нужны иглы.
Пока она размышляла об этом, за стеной послышался шорох колес, а затем раздался голос Фу Сычэня, глухо прошедший сквозь перегородку:
— Эй, немая.
Линь Тинъюй подняла голову.
— С чего ты взяла, что в твоей записке... С чего ты вообще решила, что имеешь право трогать мои лекарства?

Комментарии

Загрузка...