Лю Цуйхуа на кухне так и метала гром и молнии, с грохотом переставляя посуду.
Чем больше она об этом думала, тем сильнее закипала от злости. Чувство несправедливости буквально душило её.
— Слышь, невестка, — обратилась она к Чжан Дани, — мы обе тут вкалываем, как проклятые. С чего это жене Лаосаня можно палец о палец не ударять? Мы и в поле отпахали, и по дому шуршим, а она что? Где справедливость?
— А в том и справедливость, что у неё семья богатая, — бесстрастно отозвалась Чжан Дани. — Есть на кого опереться, вот она спину и не гнет.
Будь у неё самой такая родня, она бы тоже характер показывала. А Лю Цуйхуа зря пытается сделать из неё пешку в своих интригах — не на ту напала.
Лю Цуйхуа осеклась. Ну да, в семействе Цзян дураков не водилось. Делать нечего, пришлось ускорить шаг, иначе свекровь снова начнет честить её на чем свет стоит.
Женщины управились быстро, и уже через полчаса всё было готово.
В те времена почти в каждой семье еду делили строго: тем, кто был основной тягловой силой, полагалось побольше и погуще, женщинам и детям — поменьше да пожиже. Исключение делали разве что для тех, в ком видели будущую гордость рода.
Старуха Цзян старалась быть справедливой: четверых сыновей не обделяла, и хоть, как и все, больше ценила парней, к внучкам относилась вполне сносно.
Однако Цзян Лаосань считал иначе. Он был твердо уверен, что его притесняют. И доказательством тому служила его миска.
— Матушка, ну подлей хоть капельку, — заныл Цзян Лаосань, глядя на свою порцию. — Мне же этого на один зуб.
Посмотрев на водянистую бурду в своей чашке, он вытянул шею, заглядывая в миски племянников, а затем — в тарелку дочери. Настроение у него окончательно испортилось.
— Мам, ну нельзя же так явно любимчиков выбирать! У старшего брата и остальных каша густая, а у нас троих — одна вода. Матушка, я же твой родной сын, а не подкидыш какой-нибудь!
Разница в порциях и правда бросалась в глаза.
Старуха Цзян с размаху хлопнула ладонью по столу, лицо её посуровело.
— Ешь что дают, а не нравится — выматывайся!
Видеть этого оболтуса не могла — один вид его раздражал. Не будь он её плотью и кровью, давно бы прибила, а не слушала это нытье. Целыми днями бездельничает, позорит семью Цзян на всю округу, так еще и добавки просит. Совсем совесть потерял!
— Отец, ну ты посмотри на мать! — Цзян Лаосань с жалобным видом повернулся к родителю, пытаясь пробудить в нем остатки отцовских чувств. — Ну как можно быть такой предвзятой?
Старик Цзян, решив, что с него хватит, даже головы не поднял. Он молча уткнулся в свою миску, делая вид, что еда — это единственное, что его сейчас заботит. Он по опыту знал: стоит хоть слово сказать, и третий сын разойдется еще пуще.
Тяжело было на душе у Старика Цзяна, но он терпел. Как глава дома, он обязан был сохранять невозмутимость.
— Это я-то предвзятая?! — Старуха Цзян в ярости выхватила миску из рук сына и рявкнула: — Тогда вообще ничего не получишь!
— Ой, мам, ну что ты, я же пошутил! — Цзян Лаосань тут же сменил гнев на милость и с подобострастной ухмылкой забрал миску обратно. Прихлебывая кашу, он не забыл отвесить комплимент: — Я просто хотел обстановку разрядить, а то все такие уставшие... А у Чжан Дани руки золотые, каша — объедение!
Цзян Юй, наблюдавшая за этой сценой, невольно хмыкнула. Её папаша — настоящий талант. Каждый день бесплатное представление, даже весело. Она в очередной раз подумала, что Система наконец-то сделала что-то путное, забросив её в такую колоритную семейку.
Лю Цуйхуа, у которой внутри всё кипело, не выдержала и съязвила:
— Деверь, вы с женой столько трудодней приносите, что вам и пустая жижа за счастье должна быть. В другой семье вам бы и глотка воды не дали.
Она перевела дух и продолжила:
— Это только у нашей матери сердце золотое, жалеет вас, оболтусов. А с вашей ленью вы бы давно с голоду передохли.
Обидно ей было: они с мужем в поле до седьмого пота вкалывают, а третья семья живет припеваючи. Будь это её дети, она бы их давно взашей выставила. Всё-таки старики их балуют, как ни крути.
Цзян Лаосань за словом в карман не полез:
— Вторая невестка, ты неправа. С какой стати мы должны вкалывать больше всех, если едим меньше всех? О чем ты вообще думаешь?
— Ах ты, бесстыжая рожа! — Лю Цуйхуа аж затрясло. — «Больше всех» он работает! Да во всей Каошани нет лентяя больше тебя! Даже десятилетние пацаны больше пользы приносят, а ты еще пасть разеваешь!
Такой наглости она еще не встречала.
— Деверь, ты бы хоть людей постыдился, такое нести, — вставила Чжан Дани. Даже она не сдержалась, ведь ленивее Лаосаня в семье никого не было.
Цзян Лаоси и вовсе прыснул со смеху. Его третий брат был тем еще кадром.
— У меня в семье только Цзян Юй, — отрезал Цзян Лаосань. — Сколько бы я ни вкалывал, всё равно получится, что я ваших сыновей кормлю. Не можете прокормить ораву — нечего было столько рожать!
В спорах Цзян Лаосань никогда не проигрывал.
— Ты?! — Лю Цуйхуа посмотрела на него с бесконечным презрением. — Да ты сам за наш счет кормишься! Еще и заявляет, что он наших детей содержит. Где твоя совесть вообще?
Она начала яростно хлопать себя по щекам, изображая крайнюю степень стыда. Цзян Юй даже смотреть на это было больно — ну и лютая же у неё тетка.
Цзян Лаоэр, поймав на себе тяжелый взгляд жены, поспешил высказаться:
— Матушка, у Лаосаня с женой то одно болит, то другое, лишь бы не работать. Вам с отцом пора бы уже взяться за них. Из-за него над нашей семьей вся деревня потешается. Нельзя же так потакать им.
Как только Цзян Лаоэр вступил в бой, Цзян Лаода решил закрепить успех. Сегодня они были полны решимости прижать третьего брата к стенке.
— Отец, второй брат прав. Лаосань совсем от рук отбился. Пока он был холостой, мы, как старшие братья, еще могли его тянуть. Но не обязаны же мы теперь кормить еще и его жену с дочкой! Где это видано?
— Старший брат, второй брат, я с вами категорически не согласен, — Цзян Лаосань сохранял свой обычный развязный вид, и было непонятно, задели его эти слова или нет.
Цзян Юй мысленно поставила отцу «лайк».
— Наша третья семья работает мало, но и ест меньше всех. Повторяю: мы не нахлебники и за ваш счет не живем.
Он обвел всех тяжелым взглядом.
— Скорее уж наоборот. Вспомните, сколько раз родня моей жены присылала посылки? И кто их потрошил? Вы же сами всё ели и пользовались всем, что она давала! А теперь, значит, решили на нас всех собак повесить? Раз вы такие гордые, так верните всё, что сожрали!
В комнате повисла тишина. Крыть было нечем.
— Когда брали — помалкивали, а как всё кончилось — так мы плохие? Это как называется? — Цзян Лаосань возмущенно хлопнул по столу. — Это называется «неблагодарные твари»! Если вам что-то не нравится, так давайте разделим хозяйство! Мы в третьей семье и без вас прекрасно проживем, еще и в шоколаде будем!
— Хватит! — прикрикнул Старик Цзян.
Старуха Цзян тут же подхватила:
— За утро не наработались? Если сил много — марш в поле! Развели тут базар, позорище на всю деревню!
На этом спор затих. Цзян Лаода и Цзян Лаоэр прикусили языки.
— Невестка из третьей семьи, посуду помоешь ты. Возражения есть? — спросила Старуха Цзян.
Юй Хунли поджала губы:
— Никаких возражений.
Всё равно мыть посуду будет не она, так что спорить смысла не было.
Цзян Лаосань, только что выплеснувший яд, понимал, что мать не в духе, и решил больше не испытывать судьбу.
Чжан Дани и Лю Цуйхуа тоже притихли. Если и правда дойдет до раздела хозяйства, они больше не увидят тех деликатесов, что присылают Юй Хунли. Они ведь и сами понимали, что в выигрыше, просто их душила жаба, что Юй Хунли живет слишком припеваючи.
Цзян Юй тайком показала отцу большой палец. Цзян Лаосань так загордился собой, что у него аж брови заплясали.
Утром они прохлаждались, а после обеда супруги начали придумывать, под каким бы предлогом увильнуть от работы снова. Ничего путного в голову не пришло, решили действовать по обстоятельствам.
Юй Хунли к тяжелому труду была не приспособлена, поэтому её отправили вместе с детьми собирать траву для свиней. Работа не пыльная, но для неё и это было в тягость.
Цзян Лаосаню повезло меньше. Старик Цзян лично взял его под присмотр и потащил в поле.
Лаосань продержался недолго. Спустя какое-то время он закатил глаза и плашмя рухнул на землю, не подавая признаков жизни.
Как только весть дошла до Юй Хунли, она подхватила Цзян Юй и с воплями и слезами помчалась к «месту трагедии».
Старик Цзян стоял чернее тучи. Он и подумать не мог, что даже под его присмотром сын выкинет такой фокус.
— Брат, братик мой... — Юй Хунли рыдала так надрывно, что случайный прохожий мог подумать, будто Цзян Лаосань уже испустил дух.
Цзян Юй тоже выдавила из себя пару слезинок — надо же было соответствовать моменту.
— Дядя Цзян, похоже, в этот раз Лаосань не притворяется. Надо бы его к Чжан Хунцзюню отнести, пусть глянет, — предложил кто-то из соседей.
Чжан Хунцзюнь был единственным босоногим врачом в Каошани. Серьезные болезни он не лечил, но с простудой или обмороком справиться мог.
Бригадир тоже заволновался. Цзян Лаосань хоть и был бесполезным лоботрясом, но лишние проблемы никому не нужны.
— Дахэ, пусть Лаода отнесет его в медпункт, — распорядился он. Даже если Лаосань ему не нравился, смерти его он не желал.
— Не нужно! — слишком резко возразила Юй Хунли.
Окружающие, которые уже было поверили в искренность её горя, тут же засомневались.
— Я имею в виду... — поправилась она, — это просто солнечный удар. Не стоит тратить государственные ресурсы по пустякам. Дома полежит, и всё пройдет.
Лицо Старика Цзяна исказилось. Он-то, старый дурак, на мгновение и правда испугался за сына, а тот опять всех обвел вокруг пальца. При людях разоблачать его было неловко — и так уже позору натерпелся выше крыши.
— Лаода, тащи его домой, — глухо произнес Старик Цзян, и его спина, казалось, ссутулилась еще сильнее.
Цзян Лаода взвалил брата на закорки и потащил к дому, а Юй Хунли с ребенком на руках семенила следом.

Комментарии

Загрузка...