В умывальной клубился густой пар. Я стер с зеркала влажную пелену, и в образовавшемся просвете показались лишь мои глаза. Не помню, когда это я успел нахмуриться так, что между бровей залегли глубокие морщины, похожие на грецкие орехи.
Левой рукой, отталкиваясь от глаз как от центра, я смахнул капли с зеркальной поверхности; проявились влажные короткие волосы и вытянутое лицо.
Безымянный палец левой руки казался пустым: на нем не хватало кольца с вырезанной на нем сакурой.
Отражение в зеркале выглядело донельзя чуждым — словно в дождливый день едешь в автобусе, смотришь сквозь стекло на остановку и встречаешься взглядом со случайным прохожим.
Воспоминания раннего детства были туманнее зеркальной глади. Старики поговаривали, будто внешне я здорово пошел в отца, Чэн Чэна. Когда они это произносили, их лица сияли от возбуждения и радости, мне же делалось неловко и неуютно, так что оставалось лишь сдержанно выдавливать из себя улыбку, даже не смея кивнуть в знак согласия.
Человек, обладающий богатством, славой и высоким положением, едва ли заслуживает зависти. В нынешние времена, когда порой и до завтрашнего дня дожить не поручишься, все эти наносные погремушки кажутся особенно блеклыми и унылыми. Я завидовал лишь тем, кто способен помнить былые дни так ярко, словно они прошли вчера. Взять хотя бы тех стариков — у них в памяти живых свидетельств об отце было куда больше, чем у меня, его собственного сына.
Лицо в зеркале проступало все четче. Капли стекали по щекам; я смахнул их единым движением, являя миру обнаженный торс.
Все еще смотришь?
Я понятия не имел, кто сидит по ту сторону — мужчина или женщина, а если женщина, то каково ее душевное состояние. Зааловеют ли ее щеки от смущения? Или, может, она втайне надеется, что я отступлю на пару шагов назад и во всех подробностях выставлю напоказ то, что скрывает раковина умывальника?
Какой же я дурак! Да кто поручится, что под самой раковиной тоже не прячется пара невидимых глаз? Наверняка прячется. Точно так же, как глазок камеры на зеркальной раме, они сидят там безвылазно, смакуя извращенное наслаждение от подглядывания — от новизны до полного оцепенения.
Шрамы по бокам нижней части живота были аккуратно затянуты. Никому и в голову бы не пришло, что всего несколько месяцев назад сюда вонзали две пластиковые трубки, и под мерный хлюпающий звук четырнадцать почек отправлялись в вакуумную упаковку.
Шрамы сгладились, но те дни патрулирования в голубом небе не стерлись из памяти. Румянец на щеках Чжан Сунлин, печаль Дин Линь, надежды узников, их тоска по свободе и победе — все стояло перед глазами...
Память — это свидетельство существования самой жизни, и кто-то сохранил эту память ради меня, подтверждая, что я некогда жил.
Я открутил кран, и брызги забарабанили веером, словно оставляя на моем теле прозрачные родинки. Наблюдая, как вода заполняет раковину ровно наполовину, я погрузил в нее руку — ледяную — и зачерпнув пригоршню, плеснул на щеки, шею, плечи и грудь. Холодные струи побежали по коже дорожками, где только что бушевал горячий пот.
Чем холоднее вода, тем горячее билось сердце.
Все еще смотришь? Жалко упустить хоть мельчайшую деталь? Ну так смотри, смотри, наглядишься вдоволь. То, чего я не позволю вам увидеть, от начала до конца высекут на ваших надгробных плитах.
Женщина на кровати спала крепким сном.
Ее очки лежали рядом на стопке книг, худощавое овальное лицо лениво повернулось вбок — казалось, она только-только дочитала книгу и тут же провалилась в сон. Обернувшись простым банным полотенцем и обнажив торс, я опустился на стул напротив.
Их глаза наверняка впились мне в спину; впрочем, нельзя исключать, что пара пылинок в правом переднем углу комнаты на самом деле скрывает нанокамеры.
Я легко провел пальцем по тонким морщинкам на лбу женщины: хотя спала она глубоко, брови были нахмурены, а их кончики опущены вниз. Подсунув простыню под ее руки, я принялся следить за мерными вздыманиями тонкого одеяла на ее груди.
Мне предстояло привыкнуть к этой незнакомой жене.
В этой ролевой игре на выживание, где ставка — сама жизнь, мне отвечена роль не только ее мужа, но и военного мясника: наша дочь погибла в сражении, которым командовал я сам. Фотография Элис была приторочена краем к подушке; я осторожно вытащил ее, заставляя себя выжать из глаз хоть капельку досады и раскаяния. Незнакомой девочке на снимке едва исполнилось пять, и плюшевый медведь у нее на ручках — это подарок от меня? Или от мамы? Понятия не имею, как они там настроили выданную мне память, так что в дальнейших разговорах об этом придется помалкивать.
Судя по тому, как лучезарно она улыбалась, ее родители, должно быть, сидели прямо напротив — я и та женщина на кровати.
В жизни внезапно появилась жена, переполненная жгучей ненавистью, и дочка, сгинувшая год назад. Смириться с этой новой ролью не выйдет — ее придется принять безоговорочно.
Но я по-прежнему оставался отцом по имени Чэн Чэн, героем Пяти Золотых Цветов, генералом ВВС — ничегошеньки не изменилось. В отличие от моего предыдущего срока на Ферме Куафу, на сей раз мне перекроили семейные узы: исчезли малыш Фу и Сюэ Сюэ, исчезла та далекая жена Сюэ Хуа, с которой удавалось делиться тоской лишь по каналам сетевой связи.
На этот раз Управление по делам сапиенсов подселило жену прямо ко мне, состряпав с виду неразрешимое противоречие, достойное того дня столетие назад, когда ООН воссоздала Израиль на Ближнем Востоке. Затеяв подобное, Управление, судя по всему, рассчитывало измотать меня через эту женщину — нет, Цзянь Хуэй, мою жену, — чтобы у меня просто не оставалось свободной минутки на всякие глупости вроде побега из тюрьмы.
А может, она и сама засланный шпион вроде Третьего — я ведь чуть не погорел на том злосчастном тесте с датой рождения робота.
Я положил фото Элис у изголовья Цзянь Хуэй. Дыхание ее было коротким, но ровным; после гибели дочери она, вероятно, впервые за долгое время спала так крепко. Интересно, чем Третий вырубил ее — снотворным или разрядом тока?
Я слегка прильнул щекой к ее груди, стараясь не выдать глазам изменения в своем пульсе.
— Добрый вечер, капитан! — Третий восседал под мерцающим куполом синих цифр, даже не оборачиваясь. Казалось, пара ярко-синих глаз притаилась и в пушистой копне его золотистых волос. — Мы приближаемся к Новому Материку. Разрешение на вход получено, ждем лоцманское судно.
Кутаясь в полотенце, я прошел в рубку, опустился в капитанское кресло и глухо угукнул в ответ. Два мощных луча прожектора с носа фермы пронзали сумрачную толщу воды; время от времени в поле зрения мелькали стайки глубоководных рыб, но материковый шельф так и не показывался. Стеклянный купол над головой казался непроглядно-черным: сквозь него пробивался лишь слабый голубоватый свет, да и то я не был уверен, исходит ли он извне или просто преломляется в воде от прожекторов фермы.
— Сколько до цели? — я покосился на стоявшую в стороне кофемашину, гадая, что за чертову дыру называют Новым Материком.
Третий развернул голову ко мне:
— Докладываю, капитан, мы почти прибыли.
— Я спрашиваю, сколько еще добираться? Какого черта ты отвечаешь «почти прибыли»? Разве я сам не знаю, что мы почти на месте? Что значит «почти» в цифрах?
Синие глаза робота моргнули — видимо, система перебирала массивы данных, — и мгновение спустя прозвучал ответ:
— Двадцать морских миль.
— Кофе.
Колесики на нижней платформе Третьего издали тихое жужжание, и весь его корпус бесшумно сместился к кофемашине.
— Докладываю, капитан, сейчас раннее утро. Во избежание сбоев при сдаче-приеме смены завтра утром я настоятельно рекомендую воздержаться от кофе и прочих стимуляторов нервной системы.
— А что мне тогда пить, по-твоему? — я намеренно сбавил голос до командного рыка, демонстрируя капитанскую строгость. Чэн Чэн вышел из военных, он привык к железной дисциплине; Чэн Фу же был размазней, исповедовавшим философию всеобщего добра.
Сейчас я был Чэн Чэном.
— Кофе! — добавил я весу в голос.
— Докладываю, капитан: учитывая ваши потребности, я могу рекомендовать триста миллилитров теплого молока. Если вы не возражаете, я готов приступить к приготовлению.
— Ты намекаешь, что я сосунок, которого нужно поить молочком? — мне нужно было, чтобы наблюдающие глаза увидели мое недовольство Третьим. Будь он живым человеком, за такие речи я бы не раздумывая съездил ему в ухо.
Третий моргнул, лицо его осталось беспристрастным:
— Судя по вашим антропометрическим данным и записям в базе данных, я могу с уверенностью утверждать, что вы — взрослый мужчина тридцати одного года от роду.
Его тупоголовость оставалась неизменной, и от этого становилось даже чуточку спокойнее. Я наигранно взъярился:
— По-твоему, я сам этого не знаю? Зачем мне твои тупые напоминания?
— Но тридцать семь секунд назад вы сами осведомились у меня, являетесь ли ребенком, сосущим молоко.
Я хлопнул себя ладони по лбу, в душе радуясь его железобетонной глупости:
— Хватит, довольно! Пойду-ка глотну забортной воды, надоело слушать твое бряцание!
— Капитан, как ваш помощник, я обязан напомнить о двух вещах, — его тон оставался академически-сухим и лишенным эмоций. — Во-первых, мы находимся в средних слоях глубоководья, где давление воды поистине колоссально. В целях вашей личной безопасности я категорически не рекомендую покидать судно без скафандра. Во-вторых, морская вода непригодна для питья. Ее употребление с вероятностью, стремящейся к ста процентам, приведет к тяжелому отравлению.
— С эмоциональным интеллектом у тебя полный швах.
— Капитан, с утверждением, будто у меня низкий эмоциональный интеллект, я согласиться не могу. — Его синие зрачки сверлили меня взглядом, уголки губ чуть приподнялись в подобии вежливой улыбки чопорного джентльмена, готового затеять диспут о справедливости и истине, чтобы исправить мое заблуждение. — На самом деле, будучи роботом целевого назначения, я вообще не нуждаюсь в модуле эмпатии. Так что дело не в низком эмоциональном интеллекте — его у меня просто нет. Впрочем, для достижения эффективного рабочего контакта с капитаном и штурманом моя система производит расчет эмоциональных реакций. Между прочим, судя по отзывам капитанов других Ферм Куафу, поступавшим производителю, мою систему эмоциональных расчетов рекомендовали обновить: согласно записям, на одной из ферм я настолько усугубил депрессивное состояние капитана, что тот едва не покончил с собой.
Я прекрасно понимал чувства того несчастного:
— Если не хочешь, чтобы я последовал его примеру, захлопни свой рот.
— Слушаюсь, капитан. — С этими словами его колесики зашуршали обратно к пульту, и робот углубился в изучение приборов.
Я подошел к кофемашине, но стоило мне подставить чашку под носик, как за спиной снова раздался голос Третьего:
— Докладываю, капитан, сейчас раннее утро...
Новый Материк был уже совсем близко, однако я не мог составить ни малейшего представления о его размерах. Сама Ферма Куафу даже не всплывала — неужели эта земля всего лишь крошечный остров? Но если мы высаживаемся на сушу, зачем было красться по самому дну океана?
Зажав в ладонях чашку с кофе, я закинул голову, глядя на непроницаемую черноту над головой. Мимо неспешно проплывала стайка рыб с фонариками на головах, смахивавших на летних светлячков, а к стеклянному куполу присосались несколько морских звезд — интересно, на каком участке они запрыгнули к нам в попутчики?
Внезапно на экране радара моргнули две синие точки. Третий доложил:
— Докладываю, капитан, лоцманское судно Нового Материка прибыло. Они запросили стыковку, следовать ли за ними?
Разве у меня был выбор отказаться?
Управление по делам сапиенсов поистине страдает избытком фантазии: посадили бы меня в карцер — так нет же, изобрели изощренный метод принудительной службы памяти, стерли все начисто и залили внутрь фабрикации об отцовских грехах перед ИИ, чтобы наказать за преступления прошлого.
Ради одной лишь эффективности Третий вполне мог бы справляться со всеми задачами в одиночку, не допуская задержек, и тогда живым людям не пришлось бы подыгрывать ему в эти дешевые вопросно-ответные игры.
— Следуй! Веди нас прямо за ними!
Ферма Куафу N33 начала балластировку для погружения. Притворяясь бывалым ветераном, я заложил руки за спину, неторопливо потягивая кофе перед пультом управления, и наблюдал, как платформа плавно уходит по наклонной вниз. Вдруг над головой потемнело: навалилась тяжесть колоссального массива, будто на плечи опустилась сама подошва горы Тайшань. На этом погружение завершилось. По мере того как ферма выравнивала ход, я заметил над прожекторами идеально ровную плоскость, отливающую вороненой сталью или черным камнем. Оказалось, Ферма Куафу вошла под днище какого-то колоссального черного объекта. Оценить его габариты было невозможно; лишь проследовав за двумя лоцманами еще минут тридцать пять, мы подошли к прямоугольному шлюзу и начали всплытие.
Внутри оказалось светло. Стоило нам втянуться в этот квадратный проем, как давящая на ферму тяжесть водных масс словно испарилась: стрелки манометров рухнули вниз. По мере подъема свет над головой разгорался все ярче. Мне чудилось, будто на меня направлена целая матрица из десятков ослепительных ламп накаливания, вертикально пробивавших толщу воды. Гигантские усатые рыбы с плоскими головами то появлялись в этих лучах, то растворялись в них, чтобы вновь проплыть сквозь следующий столб света. Когда скорость подъема возросла, ложные лампы увеличились в размерах, и я разглядел, что это вовсе не светильники, а огромные круглые отверстия, через которые внутрь проникал дневной свет.
Холодный механический голос произнес:
— Ферма Куафу N33, координаты стыковки: N33, E81. Передайте капитанские полномочия под контроль диспетчерской башни.
Третий повернулся ко мне:
— Капитан, башня требует передать права управления. Подтверждаете?
— Подтверждаю! — чего ради заключенному цепляться за такие полномочия?
Секунд через десять бесстрастный голос отозвался:
— Полномочия получены. Ферме Куафу N33 разрешена стыковка.
Третий убрал руки с клавиатуры, сложил их на груди, выпрямил спину и, повернувшись ко мне, произвел доклад:
— Капитан, я могу отдыхать.
Очередная круглая ниша как раз вместила Ферму Куафу. Сама ферма в длину и ширину достигала почти десяти километров; таких ниш здесь насчитывалось около сотни, и масштабы подземной базы поражали воображение — взглядом ее было не окинуть. Наскидку площадь составляла не меньше десяти тысяч квадратных километров, то есть равнялась паре крупных мегаполисов.
И это Новый Материк? Кто ухитрился воздвигнуть столь исполинскую базу на дне океана?
Как только четыре угла N33 намертво вошли в пазы по краям отверстия, из металлических стен с глухим скрежетом выдвинулись восемь стальных «рук». Захваты защелкнулись со всех сторон, намертво зажав ферму по центру. Одновременно с этим рубка и купол фермы вынырнули на поверхность. Залитые ярким светом верхние площадки еще не успели открыться моему взору, как снизу донесся грохот мощных насосов: круглый шлюз в днище N33 захлопнулся, отрезая ферму от морской пучины, а мощные помпы принялись стремительно откачивать воду.
Две механические руки вплотную приблизились к рубке и провернули несколько вентилей. Рубку слегка качнуло — стальные манипуляторы вонзились в переборки, отсоединяя жилые отсеки экипажа и стометровую в длину и тридцатиметровую в ширину рубку от основного корпуса фермы. Пока рубка плавно поднималась вверх, я через смотровые окна видел, как остальные шесть механизмов играючи сбросили с фермы громадный защитный купол, подхватили всю конструкцию целиком и потащили ее к материковой полосе справа.
Над головой слепило глаза: в небе висела круглая луна. Разумеется, это был не настоящий спутник, а огромный шарообразный светильник.
Животные на ферме, словно пережив землетрясение, жались к земле, не смея пошевелиться под ударами гигантских манипуляторов. Искусственная река лишилась стеклянных берегов, и потоки воды хлынули вниз, впрочем, ненадолго — уже через десяток секунд вода нашла выход в пересохшее русло, а корпус сустава примкнул вплотную к суше.
Пейзаж по соседству напоминал африканскую саванну: огромный незнакомый хищник, припав к земле в зарослях у пересохшего русла, как раз вылизывал детеныша. Толчок при стыковке N33 напугал зверя, он дико подпрыгнул, подхватил малыша зубами и бросился наутек, пока с ревом накатывали новые водяные валы.
По мере того как рубка поднималась все выше, мне открывалась панорама материка. Прикинув на глаз, я понял, что весь этот континент уступает по площади примерно сотне ферм вроде N33. Сама по себе N33 с ее десятиkilometровой протяженностью казалась циклопической, но теперь она выглядела лишь крошечным фрагментом на гигантской мозаике.
Река N33 тютелька в тютельку совпала с сухим руслом на соседней земле, а сосновый бор сверху идеально состыковался с тамошним лесом. Глядя сверху вниз, можно было отчетливо разглядеть конфигурацию N33 — это было пологое возвышение в верховьях степной речки. Контуры рельефа в точности соответствовали прилегающим землям с двух других сторон — словно кто-то заранее спроектировал эту чудовищную головоломку, а моей задачей было лишь доставить крошечный недостающий кусочек на место.
Вот он, Новый Материк. Ферма Куафу N33 составляла лишь его малую толику, а прочие земли образовывали другие фермы. Десяток оставшихся круглых пустот в монолите базы словно ждали прибытия остальных собратьев.
Но прибудут ли они?
2
— Добро пожаловать, генерал Чэн Чэн! — молодой солдат лет семнадцати-восемнадцати, светлолицый и безусый, отдал мне честь у выхода из рубки, изо всех сил стараясь делать вид, будто не замечает ни моего банного полотенца, ни обнаженного торса, хотя смущение так и читалось на его лице. — Я Гуань Пэн, ваш секретарь на Новом Материке!
Благодаря выдающимся заслугам в командовании ВВС Дальневосточного оборонительного района во время войны против ИИ, отцу в порядке исключения присвоили звание генерал-майора авиации. Ему тогда едва перевалило за сорок, так что все последующие поколения неизменно величали его не иначе как генерал Чэн Чэн.
Я рассеянно коснулся виска в ответном приветствии, ощущая, как из подмышек тянет холодом:
— Какие задачи возложены на Новый Материк?
— Докладываю, генерал: сейчас полночь, прошу вас вместе с супругой пройти в отведенные покои. Завтра до полудня я сопровожу вас на первое совещание.
— На какое еще совещание?
— Посвященное строительству Нового Материка. Министр Бай ознакомит вас и других новоприбывших командиров с вашими обязанностями в новом правительстве.
На душе немного отлегло: выходит, по завершении транспортной миссии меня не отправят назад, а оставят здесь на постоянной основе. Мне страшно хотелось спросить, кто такой этот министр Бай, но я вовремя прикусил язык. Слово — серебро: раз уж они приставили Гуань Пэна мне в секретари, кто поручится, что у паренька нет тех же функций, что и у Третьего?
Следить за мной.
Вдруг спину обдало теплом — кто-то накинул мне на плечи плащ. Обернувшись, я увидел Цзянь Хуэй. Она держала в руках мою военную форму и, даже не взглянув на меня, устремила взгляд поверх моего плеча на Гуань Пэна:
— Как только он переодеется, мы поедем.
Гуань Пэн не произнес ни слова, лишь молча отдал честь и устроился на переднем сиденье открытого электромобиля.
Разобраться, в какой именно точке земного шара расположился этот так называемый Новый Материк, было решительно невозможно. Машина катила по диагонали вверх вдоль уходящей в ночную темень каменной стены; дорога вилась плавной дугой, повторяя очертания гигантского круга. Мы с Цзянь Хуэй сидели на заднем сиденье тесно, плечом к плечу, Гуань Пэн устроился впереди рядом с водителем — еще одним безусым срочником.
Стоянка Фермы Куафу находилась прямо под «луной», но после получасовой поездки мы поравнялись с ней по высоте. Этот исполинский шар, источавший ровный белый свет, парил в пустоте; его поверхность тщательно воспроизводила лунные ландшафты, вплоть до кратеров и горных цепей.
Заметив, что мы с Цзянь Хуэй зачарованно уставились на этот светящийся шар, Гуань Пэн повернулся с переднего сиденья:
— Это искусственная луна нашей подземной зоны. Сегодня у нас Праздник Середины Осени по китайскому календарю, глядите, какая она круглая.
— Разве она не круглая всегда?
— Она имитирует орбиту и фазы настоящей луны. Сейчас час ночи, она смещена вправо от зенита, а завтра вы увидите, как лунный диск сдвинется на запад, превратившись в убывающую луну.
— Значит, в новолуние тут совсем темно?
— В первый день лунного месяца яркость сильно падает.
— И это не мешает освещению?
Гуань Пэн весело рассмеялся:
— Генерал, подземное пространство — это тоже природная среда, здесь воссозданы все циклические изменения. Есть не только луна, но и солнце, сейчас климатическая система и смена времен года как раз проходят пусконаладку. Не пройдет и пары месяцев, как здешние материки в точности воспроизведут все природные циклы поверхности.
Цзянь Хуэй озвучила вопрос, что скребся у меня на сердце:
— Мы сейчас под землей?
— Никак нет, госпожа, мы внутри горного массива в самом центре Тихого океана. Причем не просто под землей, а на глубоководном дне.
Цзянь Хуэй холодно усмехнулась:
— И в чем же заключается стратегия контрнаступления этого вашего Нового Материка? Забиться на дно океана и прятать головы в панцири, как черепахи?
Гуань Пэн скривил губы:
— Это стратегическое уклонение! Накопим силенок — и как выскочим на поверхность, превратим всю эту сволочь в металлолом, вернем себе мир! Верно ведь, генерал?
Мне оставалось лишь кивнуть. Цзянь Хуэй отвернулась к окну, держась от меня на расстоянии ровно в два пальца — так ездят в попутных повозках с заезжими маньяками.
По распоряжению Гуань Пэна нам выделили апартаменты из двух комнат и прихожей: внутри располагалась спальня, снаружи — кабинет и гостиная, имелись мини-кухня и отдельный санузел. Пусть тесновато, зато со вкусом.
Сбросив вещи, он пояснил, что из-за жестких лимитов на ресурсы вся еда распределяется строго по нормам, а в кухонной зоне предусмотрен грузовой шлюз для дронов, которые будут доставлять продукты по часам.
Пожелав нам спокойной ночи, Гуань Пэн испарился, проявив завидную тактичность и оставив нас наедине с «супружеским» долгом.
Одна спальня, одна кровать. Ох, ресурсы тут не просто ограничены — их хронически не хватает. Этот вечер был обречен завершиться либо ледяным насилием, либо липким неловким молчанием.
Мой взгляд зацепился за диван в гостиной. Быстро умывшись и переодевшись в пижаму, я плюхнулся на него с книгой в руках, твердо вознамерившись пустить корни на этом самом месте, пока жена не уляжется. Меж нами словно установилось негласное соглашение: мы не обмолвились ни единым словом. То и дело попадая в поле моего бокового зрения, она перекладывала вещи, переодевалась в ночное, умывалась — и наконец скрылась в спальне, гулко хлопнув дверью.
В этой спальне наверняка тоже имелись глазки камер, фиксировавшие каждый наш шаг. И спасибо еще Управлению по делам сапиенсов за то, что они подослали мне жену, которая ненавидит меня всеми фибрами души — иначе как пережить эту ночь?
Свернувшись калачиком на сером тканевом диване, я чувствовал себя в этой белой пижаме выброшенной на берег устрицей, из которой вынули створку. Скосив глаза в темную пустоту, я мысленно листал прошлое — людей, события, точно так же перелистывая страницы книги. Больше всего меня тревожила участь Чжан Сунлин. Смутное предчувствие подсказывало: она жива. Судьба свела нас вновь лишь для того, чтобы снова раскидать по разным углам — злая ли это ирония фортуны или испытание перед долгожданной встречей?
В висках запульсировала боль, в уголках глаз заблестело что-то холодное, готовое сорваться вниз.
Я обязан найти ее, обязан вырваться отсюда, забрать Сунлин на родину, возделывать вместе с ней клочок земли, растить детей, прижаться плечом к плечу и доживать оставшиеся дни.
Я должен отсюда выбраться!
...Скрипнула дверь. Резко очнувшись, я увидел, как створка спальни напротив начала медленно отворяться. Свет изнутри не падал — в комнате царил непроглядный мрак, но в этой черноте я угадал силуэт Цзянь Хуэй. Она вышла, прижимая к груди что-то объемное, ступая неуверенно, неуклюже, словно ребенок, делающий первые шаги. Наконец она остановилась в полуметре от меня — мои глаза как раз охватывали ее фигуру от колен до живота. Распростерши то, что она держала в руках, женщина аккуратно укрыла меня.
Это было тонкое одеяло.
Я зажмурился. Она не издавала ни звука, казалось, продолжая стоять надо мной; прошло столько времени, что я уже решил, будто она ушла, но нет. Она стояла и смотрела. Я не знаю, сколько минут утекло, пока ее шаги наконец не затихли вдали, щелкнул замок спальной двери, а я так и не разомкнул век. Одеяло было тонким, но отчего-то необыкновенно теплым.
Завтрак состоял из трехсот граммов безымянной рыбы, двухсот граммов зеленых бобов, двух ломтиков хлеба и стакана молока. Порций было ровно две, упакованных в пластиковый контейнер, к которому снаружи привязали дрон. На упаковке значились время доставки и возврата беспилотника; при желании можно было оставить свои пожелания, и тыловая служба внесла бы соответствующие коррективы.
Пока Цзянь Хуэй одевалась, я заставил крошечный обеденный стол едой. В знак благодарности за ее вчерашнее поведение я решил положить начало нашему первому официальному диалогу после прибытия на Новый Материк.
— Хорошо спала?
Цзянь Хуэй как раз укладывала в рюкзак стопку распечатанных документов. Услышав мои слова, она замерла, затем сухо бросила через плечо: «Угу», — и на этом разговор оборвался.
— Рыба довольно свежая, попробуй. Наверное, сто лет ее не ела?
В ответ — тишина. Она лишь поправляла перед зеркалом волосы.
— Тоже на работу? — я сидел за обеденным столом, надеясь растопить ледники нашего семейного кризиса.
Она застегнула верхнюю пуговицу белой рубашки и холодно ответила: «Во всяком случае, не людей убивать».
Я тихо вздохнул: «Раз уж мы на Новом Материке, разве нельзя начать новую жизнь? Я не прошу о прощении прямо сейчас, но не мог бы ты дать мне шанс? Точно так же, как вчера вечером...»
Цзянь Хуэй, подхватив сумку, уже выпорхнула за дверь.
Я почувствовал себя так, будто с плеч свалился тяжкий груз.
В конце концов, из меня никудышный актер, и глубоких интриг я плести не умею. Если бы не череда доверия, обмана и предательств, через которые мне пришлось пройти, я бы, пожалуй, просто утащил Цзянь Хуэй туда, где нет посторонних глаз, и как следует поговорил с ней об Элис. Объяснил бы ей: воспоминания в твоей голове вовсе тебе не принадлежат!
Тогда кому же?
Похоже, ее родителям или кому-то из кровных родственников. Созданная Управлением по делам сапиенсов система наказания воспоминаниями нацелена на кару человеческих военных преступников, погибших еще десяток-другой лет назад. Взять хотя бы моего отца, Чэн Чэна: хоть он уже мертв, Объединенное правительство под управлением ИИ считает, что совершенные им преступления не искуплены. А мне приходится отбывать наказание за отца, и срок этот растянулся больше чем на столетие.
Машина неуклонно ползла вверх по дороге, проложенной вдоль отвесной скалы под неизменным косым углом. Дорога была ровной, а со стороны обрыва тянулось защитное ограждение высотой около полуметра. За ним виднелся багровый диск искусственного солнца, который, пылая, поднимался с условного востока. Распахнутая лоскутным одеялом мозаика Фермы Куафу смутно угадывалась в поднимающемся мареве: различались лишь очертания рек и горных хребтов, а гигантские звери казались мельче муравьев, и уже нельзя было разобрать, что это за животные.
Гуань Пэн называл участок, где мы сейчас ехали, верхним пространством — там располагались правительственные учреждения. А за те полчаса пути мы успели преодолеть среднее пространство. Степи, где обитали животные, звались нижним пространством.
«Можете представить себе форму пули, — объяснял мне Гуань Пэн, крутя баранку. — Верхнее пространство — это пулевая головка, самая нижняя материковая степь — капсюль, а среднее пространство — гильза». На Новом Материке промышленные зоны, функциональные департаменты и жилые кварталы людей находились исключительно в среднем пространстве.
Все ведомства тянулись вдоль скального массива — той самой внутренней стенки пулевой гильзы, о которой говорил Гуань Пэн, — хотя пещер почти не долбили. Единственным изменением, которому подверглась гора, была высеченная на ее внутренней стороне военная скоростная дорога, нареченная Гуань Пэном спиральным проспектом.
Обычным жителям и сотрудникам невоенных ведомств иметь личный транспорт запрещалось. Передвигались они преимущественно на общественном транспорте, причем ходил он не по дорогам, а по вертикальным лифтам, вмонтированным в толщу скалы, — их Гуань Пэн называл небесными автобусами. На деле это выглядело как междугородная железная дорога наземного города, только поставленная вертикально. Пассажиры походили на космических путешественников в ракетах, а еще точнее — на гигантские зеленые лукавицы, выкрашенные в глубокий темно-зеленый цвет. Каждая такая башенка делилась на десять ярусов, на каждом по кругу могло разместиться шестнадцать человек, а в центре двигалась вверх-вниз вертикальная гусеница. Посадка осуществлялась строго снизу, а высадка — сверху.
У каждой «нити» небесного автобуса был собственный неповторимый маршрут: линии не пересекались, связывая жилые зоны с рабочими сектором, представляя собой, по сути, развозку для персонала.
В самом центре среднего пространства располагался еще и сферический транспортный узел. Отсюда отправлялись составы в нижнее пространство, в верхнее и по другим ведомствам.
В отличие от экосистемы нижнего пространства, имитирующей природу, освещение в верхнем и среднем пространствах обеспечивалось лишь кольцевыми рядами белых световых кругов на каменных стенах, причем интенсивность света менялась в зависимости от времени суток. Утром сиял желтовато-белый свет, в полдень — белый, а к вечеру он становился красно-желтым. После вечернего комендантского часа кольцевые светильники и вовсе гасли полностью.
Я невольно поражался про себя: это внутреннее подземелье наверняка превосходило по масштабам Великую Китайскую стену и являлось величайшим творением рук человеческих, так почему же о столь грандиозном подводном сооружении раньше не было слышно ни слова? Спрашивать я не смел: Управление по делам сапиенсов вполне могло вплести ответ в ткань моих собственных воспоминаний. Этот парень Гуань Пэн с виду прост, но кто знает, каково его истинное задание? Не дай бог он уловит изъян в моих словах — и я лишусь этого драгоценного дара жизни.
Разумеется, Управление по делам сапиенсов не стало бы уничтожать мою плоть, оно ограничилось бы лишь стиранием памяти.
Впрочем, можно было побудить Гуань Пэна заговорить самому, и я направил разговор на сроки возведения Нового Материка. Гуань Пэн намеренно сбавил скорость и пояснил: «Вы, генерал, не извольте сомневаться: всё это построили не мы целиком, мы это нашли».
— Вот как?!
— Наши люди обнаружили здесь всё давным-давно. Насчет того, насколько давно... хэ, тут уж я точно не знаю. Когда я прибыл сюда год назад, основные структуры всех трех пространств уже были полностью готовы. Держу пари, работы начались еще до войны.
— Потрясающе! Как по-твоему, зачем те люди, что были здесь до нас, стали выкапывать под водой такое пространство? Давай поразмыслим.
— Да какой из меня мыслитель? Сам я ни ухом ни рылом, книжек не читал и не люблю это дело. Зато вон вы... когда увидите то, что там впереди, может, еще мне лекцию прочитаете. Вы же великий генерал, человек бывалый.
Я суетливо усмехнулся: «Кем ты работал до того, как попасть сюда?»
— Учился.
— Студент?
— До университета дело не дошло: железные ублюдки разбомбили мою школу. Погибло полно народу, многих угнали в плен. Таких беглецов, как я, на тысячу человек едва ли один наберется. Позже меня подобрала армия, вот я и записался в солдаты. В наше время только в армии хоть как-то можно перебиться с хлеба на воду.
— И как же тебя занесло сюда?
— Эй, да точно так же, как и вас! — он сосредоточенно вел машину, объезжая треснувший на подъеме крутой склон, и продолжать не стал, а расспрашивать дальше мне показалось неуместно.
— Родители, братья остались?
Гуань Пэн помрачнел: «Отца у меня не было, мама растила меня одна. А потом эти жестяные твари убили ее прямо на моих глазах».
Ему было всего лет восемнадцать-девятнадцать, и по законам нормального летоисчисления он должен был родиться уже после ядерного взрыва «Пяти цветов». Так что его воспоминания об учебе в старшей школе и о матери, убитой ИИ, наверняка были искусственно внедренной историей. Ранее в Городе Сиси я слышал, будто на дне океана существует место ссылки, устроенное Объединенным правительством, — судя по всему, это оно и было. Сюда ссылали провинившихся людей и ИИ-хуэйцев, отрезая им путь назад, в нормальный мир. Прибывшие сюда оказывались либо потомками военных преступников, либо пленниками.
Так называемый Новый Материк представлял собой не более чем гигантскую тюрьму, где Управление по делам сапиенсов Объединенного правительства сочинило для местных жителей сладкую сказку о стратегическом отступлении и подготовке к реваншу, заставляя людей добровольно обитать на морском дне и помогать возводить эти исполинские подземные чертоги.
Возможно, это было лишь убежище, заготовленное Объединенным правительством на черный день, их запасной путь.
Пока я размышлял об этом, машина выехала на широкую площадку. По обеим ее сторонам возвышались две массивные каменные колонны высотой метров по десять и около метра в диаметре. Древние столбы были покрыты странными барельефами, в которых мне чудились монстры с змеиными головами и человеческими телами.
— Что это? — поспешно спросил я.
Гуань Пэн, очевидно, привык к этому зрелищу и ответил, даже не оборачиваясь: «Наверное... что-то вроде хуабяо на площади Тяньаньмэнь». Он качнул подбородком вперед, и я, проследив за его взглядом, с изумлением увидел посреди ровной площади пирамиду. «Если сумеете разгадать смысл, расскажете мне, а?»
Это, судя по всему, и были те самые «вещи», о которых он упоминал минуту назад.
Основой пирамиды служили три трапециевидных уступа — большой, средний и малый, каждый из которых, в свою очередь, состоял из множества мелких ступеней, поднимавшихся ярус за ярусом, чем-то напоминая мексиканские пирамиды майя. На верхнем уступе красовалось квадратное святилище. Вокруг святилища расположились два бронетанковых подразделения: несколько десятков солдат с оружием наперевес замерли в полной боевой готовности, настороженно встречая каждого гостя. Машина остановилась у подножия пирамиды. По периметру площади дежурили воинские части — всё было погружено в мрачную, суровую торжественность, словно здесь ждали неминуемого прорыва неприятеля. Видимо, по их разумению, шпионы Объединенного правительства уже просочились сюда и в любую минуту могли свергнуть их режим. У массивных квадратных каменных дверей в основании пирамиды нас остановили два отряда солдат. Старший по званию проверил пропускные документы Гуань Пэна, и только после этого нам позволили войти внутрь.
3
Стены коридоров внутри пирамиды были сплошь покрыты непонятными мне каменными барельефами и росписями. Письмена напоминали иероглифы-пиктограммы, но выглядели до того чуждо, что в прежних книгах я ничего подобного не встречал. Пирамиду возвели явно не вчера: я допускаю, что современная человеческая техника способна воссоздать любые архитектурные формы, но следы времени, разъевшие каменные статуи и барельефы вдоль коридорів, подделать невозможно.
На фресках то и дело мелькали существа с птичьими и змеиными головами; судя по всему, они почитались главными божествами пирамиды, а ростом превосходили окружавших их людей примерно на полголовы. Древние египтяне поклонялись богу солнца и тоже имели богов с птичьими головами — например, бога войны Хоруса, — однако их одеяния изображались парой простых штрихов, отличаясь ярким и легко узнаваемым стилем. Здесь же птицеголовые изваяния щеголяли куда более сложными, детализированными нарядами, а их горделивая осанка до боли напоминала китайских императоров многовековой давности.
Миновав коридор, мы вновь очутились в зоне современных технологий: с помощью лифтов и ленточных транспортеров я преодолел один за другим череду ручных и механических пропускных пунктов, пока наконец не поднялся к верхней трапециевидной надстройке. Судя по всему, здесь располагалась администрация правительства Нового Материка. Все вокруг, независимо от пола, носили одинаковую военную форму, и хотя суета царила повальная, никто не позволял себе повысить голос.
Поднявшись по заново отделанной каменной лестнице, я вышел к святилищу на самой макушке пирамиды. Гуань Пэн проводил меня до дверей, а сам встал в один ряд с дюжиной дежуривших у входа солдат, жестом показывая, что внутрь на совещание я должен пройти один.
Несколько бойцов бросили на Гуань Пэна косые взгляды и усмехнулись, но в этих улыбках таился какой-то зловещий подтекст. Гуань Пэн, потупившись, старался на них не смотреть и прижался к стене ближе к дверному проходу.
Я шагнул в святилище. Запертые каменные створки бесшумно раздвинулись в стороны, и стоило образоваться лишь узкой щели, как изнутри хлынул золотой свет, заливая пол. Всё, до чего хватало глаз в убранстве храма, было отделано чистым золотом.
В самом центре стоял длинный овальный стол, за которым уже заняли свои места одиннадцать человек в такой же, как у меня, военной форме. Заметив мое появление, кто-то бросил на меня мимолетный взгляд, кто-то кивнул, а кое-кто коротко отдал воинское приветствие. Я ответил тем же и занял свободное место ближе к выходу. Из этих одиннадцати офицеров семеро были азиатами, а среди оставшихся четверых числились один темнокожий и трое европеоидов.
Справа от меня сидел представитель азиатской внешности; заметив меня, он вежливо кивнул. Слева устроился европеоид с глубоко посаженными глазами, выдающимся носом и вытянутым, лошадиным лицом. Он искоса окинул меня оценивающим взглядом; я кивнул ему в ответ, но он тут же отвернулся.
Хотя за столом яблоку было негде упасть, в зале царило гробовое молчание. Казалось, собравшиеся почти не были знакомы друг с другом. Все чего-то ждали, и я перевел взгляд на председательское место во главе стола — оно пуевало, явно предназначенное для того самого министра по фамилии Бай.
«Все в сборе?» — глухой, раскатистый бас раздался из боковой двери в задней части святилища, и вслед за ним посмертной поступью застучали тяжелые каблуки. Широко шагая, из-за портьеры вышел крупный светловолосый офицер. Взгляд его был настолько острым, что от него веяло смертельной опасностью. На погонах красовались генеральские знаки различия, и мы дружно вскочили на ноги, отдавая честь. Следом за ним появились четверо вооруженных до зубов охранников.
Он был высок и атлетически сложен, а голова его казалась на размер больше обычной. На вид ему было за пятьдесят, лицо изрезали глубокие морщины, а правую щеку пересекал уродливый шрам, тянувшийся от лба до скулы и рассекавший веко надвое. К счастью, глаз не пострадал; нос и губы выделялись даже на фоне его крупного лица, придавая ему поистине гротескный, устрашающий вид.
Подойдя к председательскому месту во главе овального стола, он отдал нам честь и жестом велел садиться. Стоило нам опуститься на стулья, как его хищный, пронзительный взгляд принялся поочередно впиваться в наши лица, высекая резкие вертикальные складки между бровей.
«Какой сегодня день?» — от этого единственного вопроса за гудел весь конференц-зал.
В святилище стояла мертвая тишина. Никто не проронил ни слова, не было даже переглядываний — каждый механически пялился в пустоту перед собой.
«Что за день? Почему молчите? — в его глазах вспыхнул огонь, от которого у людей горели щеки. — Забыли?!»
И тогда дюжина офицеров враз грянула: «Не забыли!»
«Ровно год назад на Земле рванули Пять цветов! Вы смеете это забывать? — рявкнул он. — Человечество, раса, что плодилась на Земле миллион лет, в конце концов сама себя уничтожила! Уничтожила атомными бомбами, уничтожила машинами, созданными нашими же руками! За прошедший год партизанские отряды всех народов были постепенно истреблены правительством ИИ, люди полностью утратили контроль над материком! Наши боевые товарищи, наши матери, наши жены, наши дети... все они погибли в огне войны, пали жертвами хладнокровной резни, устроенной машинами!»
Он сделал паузу, ледяным взглядом изучая нашу реакцию. Заметив, что кто-то рядом украдкой утирает слёзы, я тоже потупил взор, изображая скорбь.
«Пусть человечество потерпело поражение, мы не имеем права исчезнуть с лица земли, а человеческая цивилизация не должна прерваться! Как вы все можете видеть, мы возвели на морском дне новую цивилизацию, чтобы продлить наш род и сохранить культуру людей, — он поднялся во весь рост. — Я — министр обороны нового правительства Бай Цзичэнь. Здесь присутствуют командиры военно-воздушных сил, генералы сухопутных войск и флота, но отныне у всех нас одно общее имя: идущие по стопам предков и открывающие путь в будущее. Мы несем скорбь павшего человечества и в то же время отвечаем за священную миссию возрождения нашей расы».
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...