— Вернём! Всё вернём! — выдавила Ли Шуфэнь, и сердце её закровоточило.
— Вернём! Всё вернём! — выдавила Ли Шуфэнь, и сердце её закровоточило.
Знать бы заранее, чем всё оборачивается, она бы в жизни не разрешила Минъюй прикасаться к этим вещам!
Знать бы заранее, чем всё оборачивается, она бы в жизни не разрешила Минъюй прикасаться к этим вещам!
Превозмогая боль, Ли Шуфэнь шепнула дочери на ухо, где дома спрятана заначка. Сун Минъюй метнула в Чжан Гуйин исполненный ненависти взгляд и умчалась в дом.
Превозмогая боль, Ли Шуфэнь шепнула дочери на ухо, где дома спрятана заначка. Сун Минъюй метнула в Чжан Гуйин исполненный ненависти взгляд и умчалась в дом.
Спустя минуту девица вернулась, прижимая к груди заветную шкатулку. Глаза её были красными от слёз. Ли Шуфэнь открыла крышку: внутри лежала пухлая пачка банкнот — ровно полторы тысячи юаней. Вся семья урезала себя во всём больше полугода, чтобы скопить эту сумму. На днях деньги собирались отнести в банк, но Ли Шуфэнь повредила ногу и всё откладывала поездку. Кто же знал, что заначка пригодится именно сегодня! Лучше бы в банк положили...
Спустя минуту девица вернулась, прижимая к груди заветную шкатулку. Глаза её были красными от слёз. Ли Шуфэнь открыла крышку: внутри лежала пухлая пачка банкнот — ровно полторы тысячи юаней. Вся семья урезала себя во всём больше полугода, чтобы скопить эту сумму. На днях деньги собирались отнести в банк, но Ли Шуфэнь повредила ногу и всё откладывала поездку. Кто же знал, что заначка пригодится именно сегодня! Лучше бы в банк положили...
С глухой злобой Ли Шуфэнь отсчитала тысячу четыреста семьдесят юаней. От солидной пачки осталось лишь три одинокие купюры. Протягивая деньги Чжан Гуйин, она вся дрожала от ярости:
С глухой злобой Ли Шуфэнь отсчитала тысячу четыреста семьдесят юаней. От солидной пачки осталось лишь три одинокие купюры. Протягивая деньги Чжан Гуйин, она вся дрожала от ярости:
— На! Пересчитай и убирайся отсюда!
— На! Пересчитай и убирайся отсюда!
Чжан Гуйин, ещё секунду назад закипавшая от злости, при виде наличных мгновенно сменила гнев на милость. Лает? Ну и пусть лает! Ей, калёной да прошаренной, любые скандалы нипочём. С довольной ухмылкой приняв деньги, она пересчитала пачку и аккуратно убрала за пазуху:
Чжан Гуйин, ещё секунду назад закипавшая от злости, при виде наличных мгновенно сменила гнев на милость. Лает? Ну и пусть лает! Ей, калёной да прошаренной, любые скандалы нипочём. С довольной ухмылкой приняв деньги, она пересчитала пачку и аккуратно убрала за пазуху:
— Ну вот и ладушки. Мы в расчёте.
— Ну вот и ладушки. Мы в расчёте.
— В расчёте — так и проваливай! — огрызнулась Ли Шуфэнь. — Отныне наши дороги расходятся. Век бы вас не видать, и пусть наши дети больше ни с кем из вашей семейки не знаются!
— В расчёте — так и проваливай! — огрызнулась Ли Шуфэнь. — Отныне наши дороги расходятся. Век бы вас не видать, и пусть наши дети больше ни с кем из вашей семейки не знаются!
В этот самый момент к дому, тяжело дыша, подбежал Чжао Цзиньчжун — ему едва удалось вырваться от двоих братьев. И первые же слова, которые он услышал, принадлежали Ли Шуфэнь.
В этот самый момент к дому, тяжело дыша, подбежал Чжао Цзиньчжун — ему едва удалось вырваться от двоих братьев. И первые же слова, которые он услышал, принадлежали Ли Шуфэнь.
А уж когда до него дошло, что Чжан Гуйин забрала назад все деньги, потраченные им на Сун Минъюй, в его голове будто разорвался снаряд. Поздно! Он всё-таки опоздал!
А уж когда до него дошло, что Чжан Гуйин забрала назад все деньги, потраченные им на Сун Минъюй, в его голове будто разорвался снаряд. Поздно! Он всё-таки опоздал!
Потеряв остатки разума, Чжао Цзиньчжун словно безумный рванул сквозь толпу и с яростью толкнул Чжан Гуйин:
Потеряв остатки разума, Чжао Цзиньчжун словно безумный рванул сквозь толпу и с яростью толкнул Чжан Гуйин:
— Мы с Минъюй прекрасно ладили! Кто тебя просил приходить за деньгами?! Я же говорил: две тысячи выкупа и Три Больших Предмета — я сам захотел отдавать! Зачем ты явилась устраивать погром в её доме?! — Он тяжело дышал, лицо пошло пятнами. — Тебе так не терпится сломать мне жизнь?! Мечтаешь, чтобы я до седых волос бобылем остался?! Ты мне вообще мать или кто?! — Чжао Цзиньчжун сгрёб мать за грудки. — Где деньги?! Это мои деньги! Кому хочу, тому и отдаю! Ты не имеешь права вымогать их у Минъюй!
— Мы с Минъюй прекрасно ладили! Кто тебя просил приходить за деньгами?! Я же говорил: две тысячи выкупа и Три Больших Предмета — я сам захотел отдавать! Зачем ты явилась устраивать погром в её доме?! — Он тяжело дышал, лицо пошло пятнами. — Тебе так не терпится сломать мне жизнь?! Мечтаешь, чтобы я до седых волос бобылем остался?! Ты мне вообще мать или кто?! — Чжао Цзиньчжун сгрёб мать за грудки. — Где деньги?! Это мои деньги! Кому хочу, тому и отдаю! Ты не имеешь права вымогать их у Минъюй!
С этими словами он залез пятернёй в карман Чжан Гуйин, но тут же получил отмашь такой силы, что его голова мотнулась в сторону.
С этими словами он залез пятернёй в карман Чжан Гуйин, но тут же получил отмашь такой силы, что его голова мотнулась в сторону.
Однако Чжан Гуйин этого показалось мало. Схватив толстую пеньковую верёвку, она скрутила её вдвое и со всего маху обрушила на Чжао Цзиньчжуна. Свистящие удары сыпались один за другим под аккомпанемент её отборной брани:
Однако Чжан Гуйин этого показалось мало. Схватив толстую пеньковую верёвку, она скрутила её вдвое и со всего маху обрушила на Чжао Цзиньчжуна. Свистящие удары сыпались один за другим под аккомпанемент её отборной брани:
— Мать сломать жизнь тебе хочет?! Ах ты мерзавец, да у тебя совесть вообще есть?!
— Мать сломать жизнь тебе хочет?! Ах ты мерзавец, да у тебя совесть вообще есть?!
— Паскудник! У неё нет права?! Да во всём свете ни у кого нет большего права, чем у меня! Я тебя, кобеля, вырастила, а от тебя ни гроша материнской заботы не видала! Зато перед чужими бабами карманы выворачиваешь!
— Паскудник! У неё нет права?! Да во всём свете ни у кого нет большего права, чем у меня! Я тебя, кобеля, вырастила, а от тебя ни гроша материнской заботы не видала! Зато перед чужими бабами карманы выворачиваешь!
— Ты ешь мой хлеб, пьёшь мою воду, живёшь в моём доме! Какое право ты имеешь орать, что это твои деньги?! Я тебя кормила да поила, чтобы ты скопленные гроши на путан разбазаривал и из себя барина корчил?!
— Ты ешь мой хлеб, пьёшь мою воду, живёшь в моём доме! Какое право ты имеешь орать, что это твои деньги?! Я тебя кормила да поила, чтобы ты скопленные гроши на путан разбазаривал и из себя барина корчил?!
Летом одежда тонкая. Каждое касание верёвки отзывалось сочным хлёстким щелчком. Чжан Ся, испугавшись, что и ей перепадёт, отскочила подальше, да и зеваки поспешно раздались в стороны. Чжан Гуйин вошла в раж и вкладывала в каждый удар всю злость: тонкая рубаха парня расходилась по швам уже после пары взмахов, а на коже проступали багровые наплывы.
Летом одежда тонкая. Каждое касание верёвки отзывалось сочным хлёстким щелчком. Чжан Ся, испугавшись, что и ей перепадёт, отскочила подальше, да и зеваки поспешно раздались в стороны. Чжан Гуйин вошла в раж и вкладывала в каждый удар всю злость: тонкая рубаха парня расходилась по швам уже после пары взмахов, а на коже проступали багровые наплывы.
Не выдержав дикой боли, Чжао Цзиньчжун перехватил верёвку и взревел:
Не выдержав дикой боли, Чжао Цзиньчжун перехватил верёвку и взревел:
— Да, я сам так захотел! Сколько бы я ни потратил на Минъюй — всё моё право!
— Да, я сам так захотел! Сколько бы я ни потратил на Минъюй — всё моё право!
Чжан Гуйин, запыхавшись, опустила руки:
Чжан Гуйин, запыхавшись, опустила руки:
— Отлично. Просто замечательно! Видать, в прошлой жизни я тяжко согрешила, раз породила такое отродье. — Она тяжело дышала, а глаза её пылали. — Деньги, что вернула Сун Минъюй, я забираю себе — в счёт уплаты за то, что кормила и поила тебя все эти годы. А отныне ты мне не сын! Раз тебе чужие люди дороже родной матери — вот и иди к ним!
— Отлично. Просто замечательно! Видать, в прошлой жизни я тяжко согрешила, раз породила такое отродье. — Она тяжело дышала, а глаза её пылали. — Деньги, что вернула Сун Минъюй, я забираю себе — в счёт уплаты за то, что кормила и поила тебя все эти годы. А отныне ты мне не сын! Раз тебе чужие люди дороже родной матери — вот и иди к ним!
С этими словами она с силой швырнула Чжао Цзиньчжуна в сторону Сун Минъюй и рявкнула:
С этими словами она с силой швырнула Чжао Цзиньчжуна в сторону Сун Минъюй и рявкнула:
— Всё, не нужен мне такой сынок! Дарю его вам!
— Всё, не нужен мне такой сынок! Дарю его вам!
Развернувшись, она направилась к выходу. Заметив, что Чжан Ся всё ещё стоит как вкопанная, Чжан Гуйин гаркнула:
Развернувшись, она направилась к выходу. Заметив, что Чжан Ся всё ещё стоит как вкопанная, Чжан Гуйин гаркнула:
— Чё застыла?! Тоже решила здесь остаться?!
— Чё застыла?! Тоже решила здесь остаться?!
— Иду-иду! Уже бегу! — с замиранием сердца отозвалась Чжан Ся. Встревать под горячую руку взбесившейся свекрови было равносильно самоубийству. Схватив велосипед, она бросилась догонять Чжан Гуйин.
— Иду-иду! Уже бегу! — с замиранием сердца отозвалась Чжан Ся. Встревать под горячую руку взбесившейся свекрови было равносильно самоубийству. Схватив велосипед, она бросилась догонять Чжан Гуйин.
Петляя по переулкам, они вышли со двора завода. Там их с нетерпением ожидал Чжао Бинхэ. Он слышал и вопли, и ругань с Сун Минъюй, и крики сына, но не решался вмешаться, чтобы не мешать жене расставлять всё по местам.
Петляя по переулкам, они вышли со двора завода. Там их с нетерпением ожидал Чжао Бинхэ. Он слышал и вопли, и ругань с Сун Минъюй, и крики сына, но не решался вмешаться, чтобы не мешать жене расставлять всё по местам.
— Гуйин... — боязливо начал он, придумывая, как бы её успокоить. Но, приглядевшись, обомлел: Чжан Гуйин, прижимая к себе разбухший карман, сияла от счастья так, что вокруг глаз лучились морщинки.
— Гуйин... — боязливо начал он, придумывая, как бы её успокоить. Но, приглядевшись, обомлел: Чжан Гуйин, прижимая к себе разбухший карман, сияла от счастья так, что вокруг глаз лучились морщинки.
Чжао Бинхэ застыл в недоумении:
Чжао Бинхэ застыл в недоумении:
— Жена... ты что, не злишься?
— Жена... ты что, не злишься?
Злилась ли она? Ещё как! Каково это — вырастить сына, который потом втыкает тебе нож в спину? Но, пройдя через смерть и перерождение, Чжан Гуйин поняла главное: глупо наказывать себя за чужие грехи. Если она изведётся одними обидами, кому от этого станет легче? Только самой себе хуже сделает. К тому же она отдубасила паршивца, высказала всё, что думала, а главное — забрала деньги! Вся выгода досталась ей. Стоит ли теперь мотать себе нервы?
Злилась ли она? Ещё как! Каково это — вырастить сына, который потом втыкает тебе нож в спину? Но, пройдя через смерть и перерождение, Чжан Гуйин поняла главное: глупо наказывать себя за чужие грехи. Если она изведётся одними обидами, кому от этого станет легче? Только самой себе хуже сделает. К тому же она отдубасила паршивца, высказала всё, что думала, а главное — забрала деньги! Вся выгода досталась ей. Стоит ли теперь мотать себе нервы?
Чжан Гуйин лишь фыркнула:
Чжан Гуйин лишь фыркнула:
— Чем с дураком браниться да меряться силой, лучше жить спокойно и быть себе милой!
— Чем с дураком браниться да меряться силой, лучше жить спокойно и быть себе милой!
Даже стишками заговорила! Чжао Бинхэ облегчённо перевёл дух.
Даже стишками заговорила! Чжао Бинхэ облегчённо перевёл дух.
Стоявшая рядом Чжан Ся скривила губы и осторожно спросила:
Стоявшая рядом Чжан Ся скривила губы и осторожно спросила:
— Мам, а ты правда от Четвёртого отреклась? Он же твой родной сын...
— Мам, а ты правда от Четвёртого отреклась? Он же твой родной сын...
— Подумаешь, сыновья у неё кончились! — Чжан Гуйин одарила невестку выразительным взглядом. — Я ещё молодая, сама зарабатываю. А если эти ироды с мала ни в грош мать не ставят, на кой чёрт они мне сдались? Чтобы, когда я слегу, они надо мной издевались?!
— Подумаешь, сыновья у неё кончились! — Чжан Гуйин одарила невестку выразительным взглядом. — Я ещё молодая, сама зарабатываю. А если эти ироды с мала ни в грош мать не ставят, на кой чёрт они мне сдались? Чтобы, когда я слегу, они надо мной издевались?!
Слова эти прозвучали с таким прозрачным намёком, что у Чжан Ся аж поджилки затряслись.
Слова эти прозвучали с таким прозрачным намёком, что у Чжан Ся аж поджилки затряслись.
Она заискивающе улыбнулась:
Она заискивающе улыбнулась:
— Мама, мы с Чэнсинем совсем не такие! У нас совесть есть, мы о тебе до самой старости заботиться будем!
— Мама, мы с Чэнсинем совсем не такие! У нас совесть есть, мы о тебе до самой старости заботиться будем!
Чжан Гуйин поморщилась:
Чжан Гуйин поморщилась:
— Ты что, пейджер, что ли? Что ты трещишь без остановки?
— Ты что, пейджер, что ли? Что ты трещишь без остановки?
Чжан Ся тут же прикусила язык. Впрочем, её хватило ровно на минуту:
Чжан Ся тут же прикусила язык. Впрочем, её хватило ровно на минуту:
— Мам... а как же мои деньги?..
— Мам... а как же мои деньги?..
Чжан Гуйин при всей своей жёсткости всегда умела ценить чужие заслуги. Сегодня невестка и впрямь постаралась на славу. Достав из кармана пятиюаневую бумажку, она хлопнула её на багажник велосипеда. Чжан Ся мгновенно сцапала купюру и засунула в карман, просияв:
Чжан Гуйин при всей своей жёсткости всегда умела ценить чужие заслуги. Сегодня невестка и впрямь постаралась на славу. Достав из кармана пятиюаневую бумажку, она хлопнула её на багажник велосипеда. Чжан Ся мгновенно сцапала купюру и засунула в карман, просияв:
— Спасибо, мама!
— Спасибо, мама!
После ухода Чжан Гуйин разъярённая Сун Минъюй обрушила весь свой гнев на Чжао Цзиньчжуна:
После ухода Чжан Гуйин разъярённая Сун Минъюй обрушила весь свой гнев на Чжао Цзиньчжуна:
— Убирайся! И ты тоже проваливай! Чтобы ноги твоей больше не было в нашем доме! Чжао Цзиньчжун, между нами всё кончено!
— Убирайся! И ты тоже проваливай! Чтобы ноги твоей больше не было в нашем доме! Чжао Цзиньчжун, между нами всё кончено!
— Минъюй, не говори так! Мы же больше года вместе! Да я ради тебя готов был сердце из груди вынуть, ты же сама знаешь, как я к тебе отношусь! — Чжао Цзиньчжун едва не упал перед ней на колени. — Всё моя вина! Я не смог удержать мать, не уберёг тебя от этого позора... Бей меня, ругай, только не бросай, умоляю!
— Минъюй, не говори так! Мы же больше года вместе! Да я ради тебя готов был сердце из груди вынуть, ты же сама знаешь, как я к тебе отношусь! — Чжао Цзиньчжун едва не упал перед ней на колени. — Всё моя вина! Я не смог удержать мать, не уберёг тебя от этого позора... Бей меня, ругай, только не бросай, умоляю!
Здоровый, рослый мужик вцепился в руку Сун Минъюй и плакал, словно нашкодивший ребёнок. У собравшихся вокруг соседей даже сжалось сердце. Но Сун Минъюй испытывала лишь жгучий стыд.
Здоровый, рослый мужик вцепился в руку Сун Минъюй и плакал, словно нашкодивший ребёнок. У собравшихся вокруг соседей даже сжалось сердце. Но Сун Минъюй испытывала лишь жгучий стыд.
— Заткнись! Всё, что ты на меня потратил, я уже вернула твоей матери! Я тебе больше ничего не должна! Между нами больше ничего нет! Проваливай, а не то я выгоню тебя метлой!
— Заткнись! Всё, что ты на меня потратил, я уже вернула твоей матери! Я тебе больше ничего не должна! Между нами больше ничего нет! Проваливай, а не то я выгоню тебя метлой!
— Минъюй, послушай...
— Минъюй, послушай...
— Да пошёл ты! — закричала Сун Минъюй, теряя остатки самообладания. — Из-за твоей матери мы с семьёй сегодня опозорились перед всем двором! Убирайся! Я видеть тебя больше не хочу!
— Да пошёл ты! — закричала Сун Минъюй, теряя остатки самообладания. — Из-за твоей матери мы с семьёй сегодня опозорились перед всем двором! Убирайся! Я видеть тебя больше не хочу!
— Минъюй, дай мне объяснить...
— Минъюй, дай мне объяснить...
— Не хочу ничего слушать! Не хочу! Не хочу!
— Не хочу ничего слушать! Не хочу! Не хочу!
Окончательно сорвавшись, Сун Минъюй выхватила из рук матери костыль и, глухая к мольбам Чжао Цзиньчжуна, вытолкала его за ворота, громко захлопнув их перед его носом.
Окончательно сорвавшись, Сун Минъюй выхватила из рук матери костыль и, глухая к мольбам Чжао Цзиньчжуна, вытолкала его за ворота, громко захлопнув их перед его носом.
Чжао Цзиньчжун был весь в синяках и ссадинах, но уйти не решался. Он понимал: стоит ему переступить порог этого двора — и с Минъюй действительно будет кончено. Прижавшись к деревянным створкам, он сбивчиво просил прощения. Чуть позже вернулись Сун Бэйпин и Сун Минчжи, купившие инвалидную коляску. Паршивец кинулся к ним с мольбами замолвить за него словечко, и ничего не понимающие отец с сыном поначалу согласились. Но когда узнали от Сун Минъюй о том, какой позор пережила семья, от ярости лишь сплюнули и ушли в дом.
Чжао Цзиньчжун был весь в синяках и ссадинах, но уйти не решался. Он понимал: стоит ему переступить порог этого двора — и с Минъюй действительно будет кончено. Прижавшись к деревянным створкам, он сбивчиво просил прощения. Чуть позже вернулись Сун Бэйпин и Сун Минчжи, купившие инвалидную коляску. Паршивец кинулся к ним с мольбами замолвить за него словечко, и ничего не понимающие отец с сыном поначалу согласились. Но когда узнали от Сун Минъюй о том, какой позор пережила семья, от ярости лишь сплюнули и ушли в дом.
Так Чжао Цзиньчжун и простоял у закрытых ворот до самого вечера. Горло пересохло, губы запеклись, но дверь перед ним так больше и не открылась.
Так Чжао Цзиньчжун и простоял у закрытых ворот до самого вечера. Горло пересохло, губы запеклись, но дверь перед ним так больше и не открылась.

Комментарии

Загрузка...