«Спокойствие. Главное — сохранять спокойствие!» — твердил я себе, сдерживая подступающую панику.
«Спокойствие. Главное — сохранять спокойствие!» — твердил я себе, сдерживая подступающую панику.
Дядя Ма не раз предупреждал: порождения иньского мира больше всего любят запугивать людей. Стоит человеку поддаться страху, как его янский огонь слабеет, а душа теряет устойчивость — вот тогда нечисть и наносит смертельный удар.
Дядя Ма не раз предупреждал: порождения иньского мира больше всего любят запугивать людей. Стоит человеку поддаться страху, как его янский огонь слабеет, а душа теряет устойчивость — вот тогда нечисть и наносит смертельный удар.
Таща на спине повисшую тяжесть, я упрямо шагал вперед, не отводя взгляда от дороги.
Таща на спине повисшую тяжесть, я упрямо шагал вперед, не отводя взгляда от дороги.
— И чего ты никак не поддаешься? — тон фальшивого охранника за моей спиной внезапно переменился, сорвавшись на визгливый, режущий уши фальцет.
— И чего ты никак не поддаешься? — тон фальшивого охранника за моей спиной внезапно переменился, сорвавшись на визгливый, режущий уши фальцет.
В то же мгновение шею сзади обожгло ледяным, осклизлым прикосновением. Что-то влажное и раздутое, похожее на чудовищный распухший язык, медленно скользнуло по коже.
В то же мгновение шею сзади обожгло ледяным, осклизлым прикосновением. Что-то влажное и раздутое, похожее на чудовищный распухший язык, медленно скользнуло по коже.
«Твою мать! Какого хрена ты лижешь?! Я вообще-то ещё девственник!»
«Твою мать! Какого хрена ты лижешь?! Я вообще-то ещё девственник!»
Подавив рвотный позыв, я стиснул зубы и продолжил идти. Тварь, стискивавшая меня сзади, вытянула свой язык дальше вперед. Он принялся мерзко елозить и причмокивать по моему горлу и подбородку. Смердящий дух усилился стократ — казалось, мне прямо в ноздри засунули полуразложившуюся тухлую рыбу.
Подавив рвотный позыв, я стиснул зубы и продолжил идти. Тварь, стискивавшая меня сзади, вытянула свой язык дальше вперед. Он принялся мерзко елозить и причмокивать по моему горлу и подбородку. Смердящий дух усилился стократ — казалось, мне прямо в ноздри засунули полуразложившуюся тухлую рыбу.
Скользкий отросток полез выше, намереваясь облизать губы. Омерзение накатило с такой силой, что к горлу подступила желчь.
Скользкий отросток полез выше, намереваясь облизать губы. Омерзение накатило с такой силой, что к горлу подступила желчь.
«Это морок. Всё вокруг — сплошной обман, — как заклинание повторял я про себя. — У призраков нет плоти. Они способны лишь дурманить человеческие чувства и путать восприятие. Все эти запахи, все прикосновения — иллюзия. Терпи!»
«Это морок. Всё вокруг — сплошной обман, — как заклинание повторял я про себя. — У призраков нет плоти. Они способны лишь дурманить человеческие чувства и путать восприятие. Все эти запахи, все прикосновения — иллюзия. Терпи!»
Когда толстый зловонный язык попытался протиснуться между моих губ, я намертво сжал челюсти и, глядя строго перед собой, сделал очередной шаг.
Когда толстый зловонный язык попытался протиснуться между моих губ, я намертво сжал челюсти и, глядя строго перед собой, сделал очередной шаг.
Стоило мне подойти к лестничному пролету, как тварь за спиной, словно испугавшись чего-то неведомого, вмиг рассеялась без следа. Я с облегчением перевел дух.
Стоило мне подойти к лестничному пролету, как тварь за спиной, словно испугавшись чего-то неведомого, вмиг рассеялась без следа. Я с облегчением перевел дух.
Лестница, ведущая из подвала на первый этаж, была прямо передо мной. Вот только ступени от низа до верха заливала кровь — густая, скользкая жижа, в которой плавали ошметки мяса, выбитые глазные яблоки и спутанные пряди человеческих волос... Каждый шаг отзывался мерзким чавкающим звуком, когда подошвы вязли в липкой багровой каше.
Лестница, ведущая из подвала на первый этаж, была прямо передо мной. Вот только ступени от низа до верха заливала кровь — густая, скользкая жижа, в которой плавали ошметки мяса, выбитые глазные яблоки и спутанные пряди человеческих волос... Каждый шаг отзывался мерзким чавкающим звуком, когда подошвы вязли в липкой багровой каше.
Добравшись до межэтажной площадки, я услышал тихое всхлипывание:
Добравшись до межэтажной площадки, я услышал тихое всхлипывание:
— У-у-у...
— У-у-у...
В темном углу сидела девочка лет семи-восьми в пышном платьице и безутешно плакала. Разумеется, живой ребенок никак не мог оказаться в таком проклятом месте — очевидно, очередная нечисть плела свои сети. Сделав вид, что ничего не замечаю, я собрался шагнуть дальше.
В темном углу сидела девочка лет семи-восьми в пышном платьице и безутешно плакала. Разумеется, живой ребенок никак не мог оказаться в таком проклятом месте — очевидно, очередная нечисть плела свои сети. Сделав вид, что ничего не замечаю, я собрался шагнуть дальше.
— Братик, ты выведешь меня отсюда? — девочка подняла заплаканное личико, глядя на меня с мольбой.
— Братик, ты выведешь меня отсюда? — девочка подняла заплаканное личико, глядя на меня с мольбой.
Я не проронил ни звука.
Я не проронил ни звука.
— Я пришла искать маму, она здесь работает... — продолжала она сквозь слезы. — Старший братик, проводи меня к ней, пожалуйста...
— Я пришла искать маму, она здесь работает... — продолжала она сквозь слезы. — Старший братик, проводи меня к ней, пожалуйста...
Не сбавляя темпа, я перешагнул очередную ступень и оставил ее позади, игнорируя любые причитания.
Не сбавляя темпа, я перешагнул очередную ступень и оставил ее позади, игнорируя любые причитания.
Но едва я приблизился к выходу на этаж, как силуэт девочки снова возник прямо передо мной! Она стояла на верхней площадке, глядя на меня сверху вниз. Черные немигающие зрачки вперились мне в лицо, а губы растянулись в жуткой, перекошенной улыбке.
Но едва я приблизился к выходу на этаж, как силуэт девочки снова возник прямо передо мной! Она стояла на верхней площадке, глядя на меня сверху вниз. Черные немигающие зрачки вперились мне в лицо, а губы растянулись в жуткой, перекошенной улыбке.
— Пойдем же, братик, уйдем отсюда вместе... — ее голос звучал невесомо, то отдаляясь, то звеня у самого уха, словно зловещий охотник поджидал жертву, готовую саму шагнуть в капкан.
— Пойдем же, братик, уйдем отсюда вместе... — ее голос звучал невесомо, то отдаляясь, то звеня у самого уха, словно зловещий охотник поджидал жертву, готовую саму шагнуть в капкан.
На мгновение мои ноги приросли к месту.
На мгновение мои ноги приросли к месту.
— Братик, иди сюда, поднимайся, хи-хи-хи... — раздался задорный шепоток.
— Братик, иди сюда, поднимайся, хи-хи-хи... — раздался задорный шепоток.
Этот неприкрытый морок заставил меня на секунду оцепенеть от страха. Но тут затылок вновь обожгло спасительным холодом, будто кто-то впрыснул в кровь бодрящую сыворотку. Разум моментально прояснился — это паренек-охранник привел меня в чувство.
Этот неприкрытый морок заставил меня на секунду оцепенеть от страха. Но тут затылок вновь обожгло спасительным холодом, будто кто-то впрыснул в кровь бодрящую сыворотку. Разум моментально прояснился — это паренек-охранник привел меня в чувство.
Не раздумывая больше ни секунды, я решительно шагнул прямо на призрачного ребенка. Улыбка девочки сделалась еще более зловещей, а кожа на лице пошла глубокими трещинами, расползаясь на глазах. Однако стоило мне вплотную приблизиться к ней с непоколебимой уверенностью, как морок мгновенно растаял в воздухе.
Не раздумывая больше ни секунды, я решительно шагнул прямо на призрачного ребенка. Улыбка девочки сделалась еще более зловещей, а кожа на лице пошла глубокими трещинами, расползаясь на глазах. Однако стоило мне вплотную приблизиться к ней с непоколебимой уверенностью, как морок мгновенно растаял в воздухе.
Вестибюль первого этажа!
Вестибюль первого этажа!
Взгляд тут же нащупал входные стеклянные двери. Сквозь мутное стекло смутно пробивался далекий свет уличных фонарей. Стоит переступить этот порог — и я на свободе! Сорвавшись с места, я со всех ног бросился к выходу.
Взгляд тут же нащупал входные стеклянные двери. Сквозь мутное стекло смутно пробивался далекий свет уличных фонарей. Стоит переступить этот порог — и я на свободе! Сорвавшись с места, я со всех ног бросился к выходу.
— Молодой хозяин, забери меня с собой!.. — внезапно донесся из-за спины отчаянный крик.
— Молодой хозяин, забери меня с собой!.. — внезапно донесся из-за спины отчаянный крик.
Та самая беременная!
Та самая беременная!
Сердце у меня упало, но я не обернулся. Следом раздался леденящий голос призрачной женщины в обтягивающей юбке:
Сердце у меня упало, но я не обернулся. Следом раздался леденящий голос призрачной женщины в обтягивающей юбке:
— Ты отпустила их? Ну так оставайся гнить здесь вместо них!
— Ты отпустила их? Ну так оставайся гнить здесь вместо них!
Ее слова утонули в душераздирающем вопле беременной. Я не видел, что там происходило, но было ясно: в схватке с хозяйкой этажа ей не выстоять.
Ее слова утонули в душераздирающем вопле беременной. Я не видел, что там происходило, но было ясно: в схватке с хозяйкой этажа ей не выстоять.
— Молодой хозяин, забери меня... спаси меня отсюда!..
— Молодой хозяин, забери меня... спаси меня отсюда!..
Сквозь ее мучительные стоны донеслись звонкие детские хлопки в ладоши и радостный смех:
Сквозь ее мучительные стоны донеслись звонкие детские хлопки в ладоши и радостный смех:
— Хи-хи, мамочка лучшая! Мамочка, давай!
— Хи-хи, мамочка лучшая! Мамочка, давай!
Значит, та покойница в юбке — ее мать?!
Значит, та покойница в юбке — ее мать?!
Пальцы инстинктивно сжались на рукоятках ножниц. Что из этого правда, а что — очередное наваждение?
Пальцы инстинктивно сжались на рукоятках ножниц. Что из этого правда, а что — очередное наваждение?
Пока я метался в сомнениях, пространство сотряс оглушительный собачий лай. Все звуки — причитания девочки, угрозы матери и крики беременной — разом оборвались.
Пока я метался в сомнениях, пространство сотряс оглушительный собачий лай. Все звуки — причитания девочки, угрозы матери и крики беременной — разом оборвались.
За стеклянными дверями словно из ниоткуда возник крупный белоснежный пес: поджарый, жилистый, на необычайно длинных лапах. Настоящая китайская борзая — совсем как легендарный Сяотянь-цюань, верный пес божественного Эрлан-шэня.
За стеклянными дверями словно из ниоткуда возник крупный белоснежный пес: поджарый, жилистый, на необычайно длинных лапах. Настоящая китайская борзая — совсем как легендарный Сяотянь-цюань, верный пес божественного Эрлан-шэня.
Откуда глухой ночью на территории Второй фармацевтической фабрики «Синьбэй» взяться живой собаке?
Откуда глухой ночью на территории Второй фармацевтической фабрики «Синьбэй» взяться живой собаке?
Пес звонко гавкнул еще раз, не спуская свирепого взгляда с пространства у меня за спиной, будто отчетливо видя затаившуюся нечисть. Затылок снова обдало стужей, и в ушах зазвучал голос охранника:
Пес звонко гавкнул еще раз, не спуская свирепого взгляда с пространства у меня за спиной, будто отчетливо видя затаившуюся нечисть. Затылок снова обдало стужей, и в ушах зазвучал голос охранника:
— Этот пес способен усмирить их! Пользуйся моментом, беги наружу!
— Этот пес способен усмирить их! Пользуйся моментом, беги наружу!
Я рванул вперед и распахнул двери. В тот же миг белая борзая стрелой пронеслась мимо моего бедра прямо в холл. Изнутри донеслось глухое, утробное рычание разъяренного хищника.
Я рванул вперед и распахнул двери. В тот же миг белая борзая стрелой пронеслась мимо моего бедра прямо в холл. Изнутри донеслось глухое, утробное рычание разъяренного хищника.
Едва я переступил порог фабрики, как рядом со мной соткался силуэт парня-охранника. А следом за ним, к моему изумлению, появилась и беременная женщина с зажженной свечой в руках.
Едва я переступил порог фабрики, как рядом со мной соткался силуэт парня-охранника. А следом за ним, к моему изумлению, появилась и беременная женщина с зажженной свечой в руках.
— Ты цела?! — не сдержал я радостного возгласа.
— Ты цела?! — не сдержал я радостного возгласа.
Беременная с застывшим, ничего не выражающим лицом промолчала, уставившись на стеклянные двери. За ними клубилась непроглядная, тяжелая иньская тьма, в которой в безумной агонии бились бесчисленные призрачные личины, тщетно пытаясь вырваться наружу. Белоснежный пес метался среди черных вихрей, и там, где он пробегал, скверна в панике отступала.
Беременная с застывшим, ничего не выражающим лицом промолчала, уставившись на стеклянные двери. За ними клубилась непроглядная, тяжелая иньская тьма, в которой в безумной агонии бились бесчисленные призрачные личины, тщетно пытаясь вырваться наружу. Белоснежный пес метался среди черных вихрей, и там, где он пробегал, скверна в панике отступала.
— Нам крупно повезло встретить Сяобая, — выдохнул охранник.
— Нам крупно повезло встретить Сяобая, — выдохнул охранник.
— Сяобай? Так зовут собаку? Что здесь вообще происходит? — опешил я.
— Сяобай? Так зовут собаку? Что здесь вообще происходит? — опешил я.
— Давай отойдем, там расскажу, — покачал головой парень.
— Давай отойдем, там расскажу, — покачал головой парень.
Вскоре мы добрались до сторожки. Очутившись на своей территории, охранник заметно расслабился, словно вернулся в родной дом.
Вскоре мы добрались до сторожки. Очутившись на своей территории, охранник заметно расслабился, словно вернулся в родной дом.
— Сяобай когда-то был здешним сторожевым псом и тоже погиб в той катастрофе, — начал он объяснять. — Это место стягивает иньскую скверну, поэтому души всех погибших тогда существ оказались навечно заперты внутри. Сяобай невероятно силен, но появляется крайне редко. Не приди он сегодня на помощь, живыми бы мы не выбрались.
— Сяобай когда-то был здешним сторожевым псом и тоже погиб в той катастрофе, — начал он объяснять. — Это место стягивает иньскую скверну, поэтому души всех погибших тогда существ оказались навечно заперты внутри. Сяобай невероятно силен, но появляется крайне редко. Не приди он сегодня на помощь, живыми бы мы не выбрались.
Охранник посмотрел на меня с неловким, нерешительным видом.
Охранник посмотрел на меня с неловким, нерешительным видом.
— Ты чего? Хочешь что-то сказать? — нахмурился я.
— Ты чего? Хочешь что-то сказать? — нахмурился я.
— Не стоило тебе рисковать жизнью ради меня, — горько усмехнулся он.
— Не стоило тебе рисковать жизнью ради меня, — горько усмехнулся он.
— Бросить тебя умирать? Проявить черную неблагодарность? — возмутился я. — Кем бы я тогда был?
— Бросить тебя умирать? Проявить черную неблагодарность? — возмутился я. — Кем бы я тогда был?
Вспомнив о нашей спасительнице, я тут же повернулся к беременной и отвесил ей глубокий уважительный поклон:
Вспомнив о нашей спасительнице, я тут же повернулся к беременной и отвесил ей глубокий уважительный поклон:
— Старшая сестра, спасибо тебе за все, что ты сделала этой ночью.
— Старшая сестра, спасибо тебе за все, что ты сделала этой ночью.
— Мой долг... уплачен, — одеревеневшим, безжизненным голосом отозвалась она.
— Мой долг... уплачен, — одеревеневшим, безжизненным голосом отозвалась она.
— Уплачен сполна! — твердо подтвердил я.
— Уплачен сполна! — твердо подтвердил я.
Беременная высоко подняла дрожащую свечу и тихо пробормотала, глядя в пустоту:
Беременная высоко подняла дрожащую свечу и тихо пробормотала, глядя в пустоту:
— Значит... мне пора в путь...
— Значит... мне пора в путь...
Развернувшись, она медленно побрела прочь. Охранник лишь тяжело вздохнул, провожая ее печальным взглядом:
Развернувшись, она медленно побрела прочь. Охранник лишь тяжело вздохнул, провожая ее печальным взглядом:
— Она стала сюнша. Сколько бы свечей она ни жгла, дорогу на перерождение ей уже не найти.
— Она стала сюнша. Сколько бы свечей она ни жгла, дорогу на перерождение ей уже не найти.
Женщина уходила все дальше в ночную глушь, стараясь держаться за слабый огонек свечи, будто надеясь разглядеть сквозь тьму невидимую тропу.
Женщина уходила все дальше в ночную глушь, стараясь держаться за слабый огонек свечи, будто надеясь разглядеть сквозь тьму невидимую тропу.
— И что ждет сюнша, которая не может уйти на тот свет? — спросил я, глядя ей вслед.
— И что ждет сюнша, которая не может уйти на тот свет? — спросил я, глядя ей вслед.
— Ей суждено блуждать по миру живых, вечно прячась от солнца и ветра и терпя невыносимые муки, — глухо ответил охранник. — Рано или поздно она окончательно переродится в лигуя. А у свирепого лигуя нет понятий о добре и зле — он движим лишь слепыми инстинктами. С ее судьбой... став лигуем, она, скорее всего, начнет преследовать и изводить беременных женщин.
— Ей суждено блуждать по миру живых, вечно прячась от солнца и ветра и терпя невыносимые муки, — глухо ответил охранник. — Рано или поздно она окончательно переродится в лигуя. А у свирепого лигуя нет понятий о добре и зле — он движим лишь слепыми инстинктами. С ее судьбой... став лигуем, она, скорее всего, начнет преследовать и изводить беременных женщин.
Сердце у меня тревожно екнуло.
Сердце у меня тревожно екнуло.
— Нельзя допустить, чтобы она стала лигуем! — вырвалось у меня.
— Нельзя допустить, чтобы она стала лигуем! — вырвалось у меня.
Но было уже слишком поздно: силуэт несчастной женщины со свечой окончательно растворился в непроглядной ночной тьме.
Но было уже слишком поздно: силуэт несчастной женщины со свечой окончательно растворился в непроглядной ночной тьме.

Комментарии

Загрузка...