Я не проронил ни слова, лишь с силой сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
Я не проронил ни слова, лишь с силой сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— Он хоть и призрак, но душа добрая, — нарушил я наконец тягостное молчание. — К тому же он спас мне жизнь.
— Он хоть и призрак, но душа добрая, — нарушил я наконец тягостное молчание. — К тому же он спас мне жизнь.
Тётя Ли нахмурилась, и на её лбу прорезались глубокие морщины.
Тётя Ли нахмурилась, и на её лбу прорезались глубокие морщины.
— Сяо Чжоу, неужели непременно нужно идти? — тяжело вздохнула она после долгой паузы.
— Сяо Чжоу, неужели непременно нужно идти? — тяжело вздохнула она после долгой паузы.
— Если отсижусь, меня потом совесть сожрёт, — решительно кивнул я. — Тётушка, я знаю, что ещё толком ничему не научился. Но не пойти я просто не могу!
— Если отсижусь, меня потом совесть сожрёт, — решительно кивнул я. — Тётушка, я знаю, что ещё толком ничему не научился. Но не пойти я просто не могу!
Тётя Ли больше не стала отговаривать. Отойдя за прилавок, она извлекла на свет тяжёлые ножницы из темного, матового металла и протянула их мне:
Тётя Ли больше не стала отговаривать. Отойдя за прилавок, она извлекла на свет тяжёлые ножницы из темного, матового металла и протянула их мне:
— Это ритуальный артефакт. Ими можно разрезать призраков. Но ты человек обычный, и каждый раз, пуская их в ход, ты будешь надламывать собственную судьбу и растрачивать удачу. Не применяй без крайней нужды.
— Это ритуальный артефакт. Ими можно разрезать призраков. Но ты человек обычный, и каждый раз, пуская их в ход, ты будешь надламывать собственную судьбу и растрачивать удачу. Не применяй без крайней нужды.
Сердце моё забилось от радости. Приняв ножницы, я горячо поблагодарил её. Тётя Ли ненадолго задумалась, затем скрылась в задней комнате лавки и вскоре вернулась с длинным одеянием старинного кроя, сшитым из тонкого, полупрозрачного черного флёра.
Сердце моё забилось от радости. Приняв ножницы, я горячо поблагодарил её. Тётя Ли ненадолго задумалась, затем скрылась в задней комнате лавки и вскоре вернулась с длинным одеянием старинного кроя, сшитым из тонкого, полупрозрачного черного флёра.
— Накинь это поверх одежды, — напутствовала она. — Одеяние скроет янскую энергию живого человека и позволит сойти за порождение загробного мира. Но помни: Второй фармацевтический завод — гиблое место, средоточие тёмной скверны. Если до рассвета ты не вытащишь оттуда друга, вы оба останетесь там навеки.
— Накинь это поверх одежды, — напутствовала она. — Одеяние скроет янскую энергию живого человека и позволит сойти за порождение загробного мира. Но помни: Второй фармацевтический завод — гиблое место, средоточие тёмной скверны. Если до рассвета ты не вытащишь оттуда друга, вы оба останетесь там навеки.
В груди всё сжалось. Сказать, что мне не было страшно, значило бы соврать, но струсить и отступить я не имел права.
В груди всё сжалось. Сказать, что мне не было страшно, значило бы соврать, но струсить и отступить я не имел права.
— Я всё понял, тётушка. Спасибо вам за помощь.
— Я всё понял, тётушка. Спасибо вам за помощь.
Она хотела добавить что-то ещё, приоткрыла рот, но так и не произнесла ни звука, лишь устало махнула рукой, отпуская меня. Медлить было нельзя: наскоро собрав вещи, я немедленно отправился в путь.
Она хотела добавить что-то ещё, приоткрыла рот, но так и не произнесла ни звука, лишь устало махнула рукой, отпуская меня. Медлить было нельзя: наскоро собрав вещи, я немедленно отправился в путь.
К территории Второго фармацевтического завода я добрался ближе к полуночи, около одиннадцати часов. Окрестности тонули в непроглядной, давящей тьме, вокруг не было ни единой живой души.
К территории Второго фармацевтического завода я добрался ближе к полуночи, около одиннадцати часов. Окрестности тонули в непроглядной, давящей тьме, вокруг не было ни единой живой души.
— Братишка? — негромко позвал я в сторону покосившейся будки охраны.
— Братишка? — негромко позвал я в сторону покосившейся будки охраны.
Ответа не последовало.
Ответа не последовало.
Я перевёл взгляд на возвышающийся позади производственный корпус. Огромный и мрачный, он походил на притаившееся во мраке чудовище, от одного вида которого накатывала удушливая тяжесть первобытного страха. Казалось, сделай шаг ближе — и эта бездна поглотит тебя без остатка.
Я перевёл взгляд на возвышающийся позади производственный корпус. Огромный и мрачный, он походил на притаившееся во мраке чудовище, от одного вида которого накатывала удушливая тяжесть первобытного страха. Казалось, сделай шаг ближе — и эта бездна поглотит тебя без остатка.
И всё же я не стал колебаться. Перемахнув через ржавую металлическую ограду завода, я пересёк пустую площадь и подобрался к дверям главного цеха. Накинув черное одеяние тёти Ли, я толкнул створку.
И всё же я не стал колебаться. Перемахнув через ржавую металлическую ограду завода, я пересёк пустую площадь и подобрался к дверям главного цеха. Накинув черное одеяние тёти Ли, я толкнул створку.
Прежде чем отправиться сюда, я успел навести справки о заводе и в общих чертах представлял его планировку: три надземных этажа и цокольный ярус. Едва переступив порог, я почувствовал, как температура резко упала. Могильный холод пробирал до самых костей — концентрация темной иньской энергии здесь и впрямь зашкаливала. Вокруг стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь моим сбившимся дыханием и шорохом шагов.
Прежде чем отправиться сюда, я успел навести справки о заводе и в общих чертах представлял его планировку: три надземных этажа и цокольный ярус. Едва переступив порог, я почувствовал, как температура резко упала. Могильный холод пробирал до самых костей — концентрация темной иньской энергии здесь и впрямь зашкаливала. Вокруг стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь моим сбившимся дыханием и шорохом шагов.
Луч фонаря медленно скользнул по первому этажу. Слева виднелась широкая дверь с покрытой бурыми пятнами табличкой: «Столовая». На подобных старых предприятиях всё было устроено для автономной жизни: общежития стояли прямо под боком, а первый этаж отводился под столовую и склады. Цеха и администрация располагались выше.
Луч фонаря медленно скользнул по первому этажу. Слева виднелась широкая дверь с покрытой бурыми пятнами табличкой: «Столовая». На подобных старых предприятиях всё было устроено для автономной жизни: общежития стояли прямо под боком, а первый этаж отводился под столовую и склады. Цеха и администрация располагались выше.
Где же искать охранника?
Где же искать охранника?
Не успел я обдумать план, как тишину разорвал ритмичный, жуткий звук.
Не успел я обдумать план, как тишину разорвал ритмичный, жуткий звук.
Бах! Бах! Бах!
Бах! Бах! Бах!
Стук доносился прямиком из столовой — словно кто-то с глухой силой рубил тяжелым тесаком мясо. Я резко метнул луч света в ту сторону. Дверь столовой оказалась приоткрыта, а за ней зияла бездонная тьма. Глухие удары не стихали, методично отдаваясь в висках, будто били прямо по сердцу.
Стук доносился прямиком из столовой — словно кто-то с глухой силой рубил тяжелым тесаком мясо. Я резко метнул луч света в ту сторону. Дверь столовой оказалась приоткрыта, а за ней зияла бездонная тьма. Глухие удары не стихали, методично отдаваясь в висках, будто били прямо по сердцу.
— Е Чжу? — едва слышно позвал я.
— Е Чжу? — едва слышно позвал я.
Звуки рубки мгновенно оборвались. Помещение погрузилось в зловещее безмолвие. В следующий миг из глубины столовой послышался сухой, размеренный топот шагов, приближающихся к выходу: тук... тук... тук...
Звуки рубки мгновенно оборвались. Помещение погрузилось в зловещее безмолвие. В следующий миг из глубины столовой послышался сухой, размеренный топот шагов, приближающихся к выходу: тук... тук... тук...
Отпрянув на пару шагов, я сунул правую руку в карман и стиснул рукоять ножниц. В тот же миг со скрипом приоткрылась створка, и из черного проёма высунулась человеческая голова.
Отпрянув на пару шагов, я сунул правую руку в карман и стиснул рукоять ножниц. В тот же миг со скрипом приоткрылась створка, и из черного проёма высунулась человеческая голова.
Зрелище оказалось отвратным: мужская голова в высоком поварском колпаке, насквозь пропитанном густой кровью. Глазные яблоки были тускло-пепельного цвета, без единого намека на зрачки. Лигуй!
Зрелище оказалось отвратным: мужская голова в высоком поварском колпаке, насквозь пропитанном густой кровью. Глазные яблоки были тускло-пепельного цвета, без единого намека на зрачки. Лигуй!
— Новенький? — вперил в меня немигающий взор мертвец.
— Новенький? — вперил в меня немигающий взор мертвец.
Одеяние тёти Ли сработало: он принял меня за призрака. Чуть переведя дух, я выдавил:
Одеяние тёти Ли сработало: он принял меня за призрака. Чуть переведя дух, я выдавил:
— Да, новенький.
— Да, новенький.
— Столовая открывается только в час ночи, — протянул он хриплым, дребезжащим голосом.
— Столовая открывается только в час ночи, — протянул он хриплым, дребезжащим голосом.
— Понял, хорошо.
— Понял, хорошо.
Голова начала медленно втягиваться обратно в темноту. Я уже готов был с облегчением выдохнуть, как вдруг она резко высунулась вновь. Склонив голову набок, мертвец уставился на меня в упор:
Голова начала медленно втягиваться обратно в темноту. Я уже готов был с облегчением выдохнуть, как вдруг она резко высунулась вновь. Склонив голову набок, мертвец уставился на меня в упор:
— А почему без пропуска?
— А почему без пропуска?
«Пропуск?» — мысленно чертыхнулся я, но за последнее время уже научился врать без зазрения совести.
«Пропуск?» — мысленно чертыхнулся я, но за последнее время уже научился врать без зазрения совести.
— На рабочем месте забыл, — не моргнув глазом ответил я. — Сейчас как раз за ним иду.
— На рабочем месте забыл, — не моргнув глазом ответил я. — Сейчас как раз за ним иду.
Повар не ответил. Его мутные бельма продолжали сверлить меня, будто взвешивая каждое слово. По спине пробежал ледяной озноб, а кожа на затылке натянулась; пальцы в кармане были готовы в любую секунду выхватить артефакт.
Повар не ответил. Его мутные бельма продолжали сверлить меня, будто взвешивая каждое слово. По спине пробежал ледяной озноб, а кожа на затылке натянулась; пальцы в кармане были готовы в любую секунду выхватить артефакт.
— Так чего стоишь? Иди за пропуском, — снова осклабился он.
— Так чего стоишь? Иди за пропуском, — снова осклабился он.
«Вот же тварь!» — мысленно выругался я, а вслух покладисто бросил:
«Вот же тварь!» — мысленно выругался я, а вслух покладисто бросил:
— Иду, уже иду.
— Иду, уже иду.
Пришлось зашагать к лестнице на второй этаж. Всё это время поварская голова торчала из дверного проёма, неотрывно провожая меня взглядом. От этого омертвелого взора волосы на теле вставали дыбом. Стиснув зубы, я поднялся до лестничного пролёта, и только когда скрылся за поворотом, леденящее ощущение чужого присутствия наконец спало. Привалившись спиной к стене, я стёр холодный пот со лба, пытаясь унять колотящееся сердце.
Пришлось зашагать к лестнице на второй этаж. Всё это время поварская голова торчала из дверного проёма, неотрывно провожая меня взглядом. От этого омертвелого взора волосы на теле вставали дыбом. Стиснув зубы, я поднялся до лестничного пролёта, и только когда скрылся за поворотом, леденящее ощущение чужого присутствия наконец спало. Привалившись спиной к стене, я стёр холодный пот со лба, пытаясь унять колотящееся сердце.
Делать нечего, пути назад не было. Собрав волю в кулак, я осторожно ступил на второй этаж.
Делать нечего, пути назад не было. Собрав волю в кулак, я осторожно ступил на второй этаж.
Луч фонаря рассек темноту огромного цеха, и меня тут же захлестнуло чувство глубокого изумления. Разве здесь не было пожара? По идее, всё должно было лежать в руинах, однако передо мной предстала абсолютно целая, функционирующая фабрика. Вдоль просторного зала тянулись аккуратные конвейерные линии, станки ритмично гудели и двигались. И вокруг ни души...
Луч фонаря рассек темноту огромного цеха, и меня тут же захлестнуло чувство глубокого изумления. Разве здесь не было пожара? По идее, всё должно было лежать в руинах, однако передо мной предстала абсолютно целая, функционирующая фабрика. Вдоль просторного зала тянулись аккуратные конвейерные линии, станки ритмично гудели и двигались. И вокруг ни души...
Нет, стоп! Там кто-то был!
Нет, стоп! Там кто-то был!
Подойдя к шестой линии, я разглядел среди механизмов силуэты мужчин и женщин. Окутанные едва заметной черной дымкой, они с застывшими лицами стояли у своих станков и механически перебирали руками детали. Когда луч света мазнул по ним, все они разом замерли и синхронно повернули головы в мою сторону.
Подойдя к шестой линии, я разглядел среди механизмов силуэты мужчин и женщин. Окутанные едва заметной черной дымкой, они с застывшими лицами стояли у своих станков и механически перебирали руками детали. Когда луч света мазнул по ним, все они разом замерли и синхронно повернули головы в мою сторону.
Сердце ухнуло вниз. К счастью, окинув меня пустыми взглядами, они потеряли интерес и снова принялись за свою монотонную работу. Их глаза мало чем отличались от глаз живых людей — судя по всему, они не были лигуями и не обладали свирепой силой. Несчастные рабочие, сгоревшие здесь заживо, так и продолжали трудиться после смерти. Настоящая фабрика призраков.
Сердце ухнуло вниз. К счастью, окинув меня пустыми взглядами, они потеряли интерес и снова принялись за свою монотонную работу. Их глаза мало чем отличались от глаз живых людей — судя по всему, они не были лигуями и не обладали свирепой силой. Несчастные рабочие, сгоревшие здесь заживо, так и продолжали трудиться после смерти. Настоящая фабрика призраков.
Но зачем сюда полез парень-охранник?
Но зачем сюда полез парень-охранник?
Стараясь не привлекать лишнего внимания, я на цыпочках двинулся дальше. Весь второй этаж заволокло липким туманом. Во тьме монотонно лязгали механизмы: клац-клац, клац-клац... Вдоль линий то и дело мелькали тени рабочих. Они соблюдали строгий порядок и не покидали предписанных мест. Вскоре я обошел почти весь этаж, но охранника так и не нашел.
Стараясь не привлекать лишнего внимания, я на цыпочках двинулся дальше. Весь второй этаж заволокло липким туманом. Во тьме монотонно лязгали механизмы: клац-клац, клац-клац... Вдоль линий то и дело мелькали тени рабочих. Они соблюдали строгий порядок и не покидали предписанных мест. Вскоре я обошел почти весь этаж, но охранника так и не нашел.
Только я собрался подняться на третий этаж, как из расположенного рядом туалета донесся шум. Сначала полилась вода — хлыщ, хлыщ, — а затем раздались тяжелые шаркающие шаги. Из дверного проема показался низкорослый, пузатый мужик в засаленной спецовке и рабочей кепке. Его бельма отливали мертвенной серостью.
Только я собрался подняться на третий этаж, как из расположенного рядом туалета донесся шум. Сначала полилась вода — хлыщ, хлыщ, — а затем раздались тяжелые шаркающие шаги. Из дверного проема показался низкорослый, пузатый мужик в засаленной спецовке и рабочей кепке. Его бельма отливали мертвенной серостью.
— Ты что тут забыл?! — завидев меня, побагровел он от ярости.
— Ты что тут забыл?! — завидев меня, побагровел он от ярости.
Я опешил, не зная деталей здешних порядков, и благоразумно прикусил язык.
Я опешил, не зная деталей здешних порядков, и благоразумно прикусил язык.
— С какой ты линии?! — разъяренный толстяк в два широких шага подскочил ко мне.
— С какой ты линии?! — разъяренный толстяк в два широких шага подскочил ко мне.
«Линия?» — очевидно, он, как и повар снизу, принял меня за фабричного рабочего. В голове молниеносно пронеслись номера конвейеров, и я назвал тот, где видел меньше всего призраков:
«Линия?» — очевидно, он, как и повар снизу, принял меня за фабричного рабочего. В голове молниеносно пронеслись номера конвейеров, и я назвал тот, где видел меньше всего призраков:
— С девятой.
— С девятой.
— На инструктаже тебя не учили, что ли? — процедил он леденящим тоном. — Отлучаться с рабочего места можно только с разрешения начальства! Самоволка карается наказанием!
— На инструктаже тебя не учили, что ли? — процедил он леденящим тоном. — Отлучаться с рабочего места можно только с разрешения начальства! Самоволка карается наказанием!
Не успел я опомниться, как его руки легли мне на плечи. Волна потустороннего холода пронзила тело, мгновенно сковав мышцы и парализовав каждую косточку. Ужас затопил разум: в таком оцепенении я не мог даже пошевелить пальцем, чтобы достать ножницы. Схватив меня за воротник, мертвец потащил моё обездвиженное тело к конвейеру.
Не успел я опомниться, как его руки легли мне на плечи. Волна потустороннего холода пронзила тело, мгновенно сковав мышцы и парализовав каждую косточку. Ужас затопил разум: в таком оцепенении я не мог даже пошевелить пальцем, чтобы достать ножницы. Схватив меня за воротник, мертвец потащил моё обездвиженное тело к конвейеру.

Комментарии

Загрузка...