Дэн Ин очнулась на том самом лоскуте мха.
Назвать это пробуждением было сложно — скорее, процессом, в ходе которого её душа, рассыпавшаяся в пыль, заново собиралась воедино. Медленно, тяжело, словно кто-то палочками неторопливо размешивал остывший и загустевший крахмал. Когда она открыла глаза, уже совсем стемнело. За каменной щелью лишь изредка вспыхивало вдали заклятие: сине-белый свет полосовал стену и гас, словно раз за разом проверяя, не осталось ли здесь хоть единой живой души.
Она шевельнулась.
Стоило ей опереться рукой о землю, как свет заклятия тут же метнулся к ней.
Луч замер на кончике её пальца, и в тот же миг какую-то неведомую силу отбросило её назад. Затылок со стуком врезался в каменную стену, в глазах потемнело, и Дэн Ин снова покатилась на прежнее место.
—...
Лёжа на земле, она долго и тяжело дышала, а в голове всё ещё стоял глухой гул.
Второй раз она поумнела.
Сначала она спрятала руки, а наружу осторожно высунула лишь кончик босой стопы. Луч скользнул по ней, ногу отбросило назад, и Дэн Ин снова завалилась на спину.
На третий раз она замерла окончательно.
Свернувшись калачиком на мхах, продрогшая до костей, она прижала колени к подбородку, прижалась спиной к холодному камню и постаралась сжаться в самый крошечный комочек, какой только мог поместиться в этой расщелине.
Она попыталась приподнять руку. Стоило запястью хоть на полдюйма показаться из-за края щели, как частота отклика заклятия мгновенно изменилась: вместо дежурного сине-белого света оно вспыхнуло предупреждающим тускло-желтым, словно говоря: «Зараженные споры, отбросить назад».
И её снова швырнуло на землю.
—...
Она всё поняла.
Ей отсюда не выбраться.
Если говорить точно, она могла лежать в этой расщелине как угодно — вдоль, поперёк, на боку, уткнувшись носом вниз. Кувыркайся сколько душе угодно, заклятию нет до этого никакого дела. Но стоило высунуть наружу хоть полшага, как её тут же принимали за споровую заразу, прицепившуюся к поверхности печати, и швыряли обратно.
Она опустила взгляд и глянула на узор на задней стороне своей шеи. Золотистая вязь едва заметно мерцала во тьме, словно выжженная калёным железом нить, тянувшаяся от самой линии волос до межлопаточной впадины.
Она не понимала, что это такое и почему из-за него заклятие принимает её за спору.
Она знала только одно: ей было холодно.
Ночной ветер из Долины Сложенных Камней завывал, протискиваясь сквозь расселину, и нёс с собой остаточный леденящий холодок злобных спор вместе с сыростью пропитавших всё дождей. Когда он касался её шеи, казалось, будто на неё накинули мокрое полотенце и выжимают его снова и снова.
Она втянула голову в плечи, уткнулась подбородком в колени, и её зубы застучали от холода.
Дэн Ин повернула голову и выглянула наружу сквозь узкую щель.
Снаружи не было ничего. Далёкое пламя погасло — он же сам бросил: «Жива — не приближайся к печати», а значит, больше он не желал, чтобы она грелась рядом с ним.
Она закрыла глаза, прижавшись лицом к коленям, и принялась снова и снова крутить в голове мысли о том, как остаться в живых, пока наконец не заснула от холода.
Сон прерывался: она то промерзала до дрожи, то вновь проваливалась в забытье. С каждым пробуждением ей казалось, что её душа восстановилась ещё на кропицу. Слишком медленно, словно муравьи, таскающие гору: осколочек за осколочком, крупица за крупицей.
Пока Дэн Ин спала, серовато-пепельный туман из спор просочился снизу под расщелину и, словно живой, заскользил по земле вокруг неё. Она воропохнулась во сне, и туман тут же шарахнулся в сторону — не потому, что его разогнали, а так, будто он узнал нечто знакомое и предпочёл обойти стороной.
Она спала и ничего этого не видела.
Ближе к рассвету Дэн Ин очнулась от яркой вспышки света.
То был не сине-белый свет заклятия, а золотой.
Она распахнула глаза и выглянула сквозь щель в камне. С восточной стороны к ним приближалась чья-то фигура.
Серебряные волосы, черные одежды.
Шаг не быстрый и не медленный, подол не касается земли — пыль исчезала едва ли не за мгновение до того, как коснуться края его одеяний, словно её выжигало дотла нечто невидимое.
Он подошёл к первому каменному столбу.
Остановился. Поднял руку. На ладони вспыхнул огонёк золотисто-красного пламени.
Огонь был невелик, размером с масляную лампаду, зажатую в ладони, но даже сквозь половину долины чувствовалось тепло, напоминающее не остывшие до утра угли в зимней печи.
Он опустил это пламя на поверхность каменного столба, и огонь медленно пополз вверх по высеченным на камне серебристо-белым узорам, словно сжигая что-то незримое.
Цзинь Янь сжигал просочившиеся сквозь верхний слой печати споры.
Дэн Ин затаила дыхание.
Ей уже доводилось видеть божественный огонь — он сжигал злобу, скверну, всё, чему не положено существовать на свете. Вчера она ведь и сама чуть не сгорела дотла в его пламени. Но впервые ей довелось наблюдать за тем, как он работает, вблизи. На расстоянии всего-то в три каменных столба, два кривых дерева да клочок сухой травы, она смотрела, как он в утреннем свете один за другим обжигает столбы.
Возле каждого столба он замирал на какое-то время. Опустив пламя на камень, он выжидал два дыхания — словно проверяя, полностью ли очищены споры. Убедившись, он поворачивался и шёл к следующему. Ни единого лишнего движения, ни единой заминки, ни взгляда в сторону.
Закончив со всеми двенадцатью столбами,
он прошел прямо перед её щелью.
Не повернув головы.
Дэн Ин задохнулась, словно у неё перехватило горло.
Её взгляд неотступно следовал за его удаляющейся спиной: серебряные волосы отливали в лучах рассвета нежным блеском, а на тёмном подоле при каждом шаге проступал серебристый узор. Он шёл небыстро, но каждый его шаг падал в чётком, неизменном ритме — так ходят те, кто прошёл этим путём десятки тысяч раз, и этот шаг уже вплавился в их кости.
Он дошёл до каменного постамента и на миг остановился.
Она заметила, как он опустил взгляд на самый край постамента — как раз туда, куда у неё вчера ночью не было возможности заглянуть. Затем он взмахнул рукой, и остатки вчерашнего серовато-пепельного налёта спор на камне обратились в прах под языками золотисто-красного пламени.
Он убрал руку.
Постоял ещё немного.
И по-прежнему не взглянул в её сторону.
После чего растворился в лёгкой дымке на восточной окраине долины.
Дэн Ин не знала, сколько времени провела без движения.
Она лишь чувствовала, как с исчезновением золотисто-красного пламени свет в долине померк ещё на два тона, а ветер в расщелине сделался ещё на три градуса холоднее. Оторвав взгляд от пелены тумана, она опустила глаза и заметила, что кончики её озябших пальцев уже побелели.
Она спрятала руки в рукава, положила подбородок на колени и снова задрожала от пронизывающего холода.
В этот момент она внезапно почувствовала, как узор на её затылке едва заметно вспыхнул. Не так ярко, как прошлой ночью в ответ на жар от пламени, а куда слабее, почти неуловимо. Словно фитиль в масляной лампе, когда масло почти на исходе, и язычок пламени делает последнее отчаянное усилие в капле оставшегося жира.
Он отвечал не на пламя.
Он отзывался на то слабое тепло, что осталось лежать на земле после его ухода.
Дэн Ин замерла.
Она опустилась ниже и прижалась лицом к земле.
Камень был холоден, но в том самом месте, где он стоял, сжигая третий столб, земля ещё хранила чуть заметное тепло — точно так же остывают за день каменные плиты, когда солнце уже клонится к закату.
Она прижалась всем лицом к холодному мху, ощущая его влажную прохладу. Дэн Ин чувствовала, как крошечный, еле теплившийся под землей огонек тепла постепенно тает, как остывает забытый на огне котелок с водой. Закрыв глаза, она замедлила дыхание, позволяя этой призрачной теплоте просочиться с кожи щеки в самые глубины её разбитой души.
Время шло.
Остаточное тепло окончательно рассеялось.
Она открыла глаза и с удивлением обнаружила, что её рука — та самая, что не прижималась к лицу, а опиралась о землю, — неизвестно когда высунулась из рукава. Пальцы бессознательно чертили что-то на бархатистом мху.
Она опустила голову.
На зелёном ковре у самого края расселины её палец оставил неглубокий след.
Линия тянулась от поверхности мха до самого основания камня — извилистая, похожая на неровно проведённую и вновь перерисованную черту, но очертания её были чёткими.
Точь-в-точь как тот золотой узор на её шее.
Она ошеломленно замерла.
Перевела взгляд на собственные кончики пальцев, а затем снова глянула на узор. Под ногтями осталась зелёная крошка раздавленного мха и сырая земля.
Она не помнила, когда начала выводить эту линию, и не понимала, зачем это сделала.
Но, глядя на этот след, она вдруг отчётливо почувствовала: кажется, нечто незримое всё же осталось здесь, невольно оставленное им.
Она подняла голову и глянула туда, где он скрылся.
Лёгкая дымка рассеялась, восточная часть долины опустела, и вокруг не было ни души.
Вдали послышался едва различимый треск — это третий каменный столп тихонько растрескивался под воздействием божественного пламени, пожирающего споры. Звук был крошечным, словно в огне лопнула не сгоревшая до конца сосновая шишка.
Он не обернулся.
Но ей почему-то казалось, что он знал, что именно она выводит на земле.
Она уже собиралась спросить его, почему та злосчастная Небесная Скорбь обрушилась на неё так внезапно?
Но слова застряли в горле.
В этой запечатанной Долине Сложенных Камней чему ни удивись — всё покажется привычным. В трёх мирах, где закон джунглей заменяет любые правила, а законы и справедливость не властны, выживание — единственный верный путь.
И всё же, почему Небесная Скорбь задела именно её? Неужели всё дело в том, что она была слишком слаба? Да, должно быть, именно в этом!

Комментарии

Загрузка...