В этой поездке к графу Льву Николаевичу Толстому У Чуань отвёл себе скромную роль — обычного туриста, решившего взглянуть на знаменитость. Для людей этой эпохи Лев Толстой, возможно, был величайшим писателем и духовным наставником.
В этой поездке к графу Льву Николаевичу Толстому У Чуань отвёл себе скромную роль — обычного туриста, решившего взглянуть на знаменитость. Для людей этой эпохи Лев Толстой, возможно, был величайшим писателем и духовным наставником.
Но в представлении У Чуаня образ графа постоянно балансировал между живым классиком и хрестоматийным историческим деятелем из школьных учебников. Ему было трудно сопоставить этого печального старика с окладистой белой бородой с тем самым титаном мысли из своей памяти, но и видеть в нём обычную знаменитость тоже не выходило.
Но в представлении У Чуаня образ графа постоянно балансировал между живым классиком и хрестоматийным историческим деятелем из школьных учебников. Ему было трудно сопоставить этого печального старика с окладистой белой бородой с тем самым титаном мысли из своей памяти, но и видеть в нём обычную знаменитость тоже не выходило.
Поэтому он решил, что проще всего примерить на себя роль путешественника, заехавшего в 1910 году на экскурсию в усадьбу гения. Так ему не пришлось бы мучительно сопоставлять живого Льва Толстого с тем монументальным образом, который запечатлелся в его сознании.
Поэтому он решил, что проще всего примерить на себя роль путешественника, заехавшего в 1910 году на экскурсию в усадьбу гения. Так ему не пришлось бы мучительно сопоставлять живого Льва Толстого с тем монументальным образом, который запечатлелся в его сознании.
Хотя к 1910 году мир уже опутали телеграфные и телефонные линии, вовсю печатались газеты и грохотали поезда, делая путешествия доступнее, а новости — быстрее, слава графа Толстого и его труды всё же оставались достоянием главным образом высшего общества и интеллектуальной элиты.
Хотя к 1910 году мир уже опутали телеграфные и телефонные линии, вовсю печатались газеты и грохотали поезда, делая путешествия доступнее, а новости — быстрее, слава графа Толстого и его труды всё же оставались достоянием главным образом высшего общества и интеллектуальной элиты.
Прояви он сейчас излишнюю восторженность, это выглядело бы неестественно для скромного китайского студента. К тому же люди будущего обожают перекраивать биографии великих под собственные нужды, и бог знает, насколько те крупицы знаний о Толстом, что сохранились в его голове, отличались от реальности.
Прояви он сейчас излишнюю восторженность, это выглядело бы неестественно для скромного китайского студента. К тому же люди будущего обожают перекраивать биографии великих под собственные нужды, и бог знает, насколько те крупицы знаний о Толстом, что сохранились в его голове, отличались от реальности.
У Чуань, и без того находившийся в шатком положении, меньше всего хотел давать лишний повод усомниться в его происхождении. Однако пути господни неисповедимы. Как ни старался молодой человек оставаться скромной тенью своих спутников, граф проявил к нему куда больший интерес, чем к американскому журналисту или русскому офицеру.
У Чуань, и без того находившийся в шатком положении, меньше всего хотел давать лишний повод усомниться в его происхождении. Однако пути господни неисповедимы. Как ни старался молодой человек оставаться скромной тенью своих спутников, граф проявил к нему куда больший интерес, чем к американскому журналисту или русскому офицеру.
Услышав, как старик поприветствовал его на ломаном северо-восточном диалекте китайского, У Чуань едва не лишился дара речи.
Услышав, как старик поприветствовал его на ломаном северо-восточном диалекте китайского, У Чуань едва не лишился дара речи.
— Вы говорите по-китайски? — растерянно пожимая протянутую руку, спросил он.
— Вы говорите по-китайски? — растерянно пожимая протянутую руку, спросил он.
Видя замешательство гостя, граф повеселел. Он ободряюще похлопал юношу по плечу.
Видя замешательство гостя, граф повеселел. Он ободряюще похлопал юношу по плечу.
— Полно вам, молодой человек, не робейте, — добродушно проговорил Толстой. — Я два года потратил на изучение китайского языка, но до сих пор едва овладел азами. Уж поверьте, он даётся куда труднее французского или немецкого.
— Полно вам, молодой человек, не робейте, — добродушно проговорил Толстой. — Я два года потратил на изучение китайского языка, но до сих пор едва овладел азами. Уж поверьте, он даётся куда труднее французского или немецкого.
С этими словами граф усадил У Чуаня рядом с собой. Пейджу Каплану, американскому журналисту, который должен был быть главным собеседником, пришлось лишь смириться и уступить место.
С этими словами граф усадил У Чуаня рядом с собой. Пейджу Каплану, американскому журналисту, который должен был быть главным собеседником, пришлось лишь смириться и уступить место.
Такое неожиданное радушие польстило У Чуаню, но вместе с тем заставило его занервничать. Он никак не мог понять, чем заслужил подобное расположение — ведь ещё минуту назад, входя в гостиную, граф казался совершенно изнурённым и безучастным.
Такое неожиданное радушие польстило У Чуаню, но вместе с тем заставило его занервничать. Он никак не мог понять, чем заслужил подобное расположение — ведь ещё минуту назад, входя в гостиную, граф казался совершенно изнурённым и безучастным.
Однако следующие слова хозяина дома быстро рассеяли его недоумение.
Однако следующие слова хозяина дома быстро рассеяли его недоумение.
— Признаться, я давно мечтал побеседовать с настоящим китайцем, глубоко понимающим культуру своей родины, — признался Толстой. — К сожалению, Россия слишком далека от Китая, а ваши учёные мужи нечасто заглядывают в наши края...
— Признаться, я давно мечтал побеседовать с настоящим китайцем, глубоко понимающим культуру своей родины, — признался Толстой. — К сожалению, Россия слишком далека от Китая, а ваши учёные мужи нечасто заглядывают в наши края...
Поначалу граф пытался изъясняться по-китайски, но вскоре перешёл на английский — этот язык У Чуань понимал без труда, да и сам Толстой владел им свободно. Из его оживлённого рассказа гости узнали, что в последние годы хозяин Ясной Поляны всерьёз увлёкся китайской философией, особенно трудами Лао-цзы и Конфуция.
Поначалу граф пытался изъясняться по-китайски, но вскоре перешёл на английский — этот язык У Чуань понимал без труда, да и сам Толстой владел им свободно. Из его оживлённого рассказа гости узнали, что в последние годы хозяин Ясной Поляны всерьёз увлёкся китайской философией, особенно трудами Лао-цзы и Конфуция.
Поскольку Толстой не владел китайским в достаточной мере, ему приходилось читать трактаты в русских переводах, однако они казались ему слишком туманными и неточными. Именно это и вынудило его взяться за изучение сложнейшего языка: граф надеялся прочесть оригиналы, чтобы глубже постичь учения древних мыслителей.
Поскольку Толстой не владел китайским в достаточной мере, ему приходилось читать трактаты в русских переводах, однако они казались ему слишком туманными и неточными. Именно это и вынудило его взяться за изучение сложнейшего языка: граф надеялся прочесть оригиналы, чтобы глубже постичь учения древних мыслителей.
Поделившись этим, граф попросил свою дочь Лизу, помогавшую ему вести дела, принести из кабинета несколько русских изданий Лао-цзы и Конфуция. Он хотел, чтобы У Чуань помог ему разобраться со спорными местами, где, по мнению Толстого, закрались грубые переводческие ошибки.
Поделившись этим, граф попросил свою дочь Лизу, помогавшую ему вести дела, принести из кабинета несколько русских изданий Лао-цзы и Конфуция. Он хотел, чтобы У Чуань помог ему разобраться со спорными местами, где, по мнению Толстого, закрались грубые переводческие ошибки.
Честно говоря, первой мыслью У Чуаня было вежливо отказаться. В студенческие годы он под влиянием одного из преподавателей ненадолго заинтересовался традиционной философией, надеясь найти в ней житейскую мудрость.
Честно говоря, первой мыслью У Чуаня было вежливо отказаться. В студенческие годы он под влиянием одного из преподавателей ненадолго заинтересовался традиционной философией, надеясь найти в ней житейскую мудрость.
Однако получив диплом, он быстро осознал: древние заповеди не дают современному человеку ничего, кроме способности безропотно сносить кабальный рабочий график «девять-девять-шесть». Зато их начальники, благодаря долготерпению и самоотверженности подчинённых, не только покупали роскошные особняки и дорогие машины, но и заводили себе длинноногих содержанок из числа элитных эскортниц вместо девиц из привокзальных парикмахерских.
Однако получив диплом, он быстро осознал: древние заповеди не дают современному человеку ничего, кроме способности безропотно сносить кабальный рабочий график «девять-девять-шесть». Зато их начальники, благодаря долготерпению и самоотверженности подчинённых, не только покупали роскошные особняки и дорогие машины, но и заводили себе длинноногих содержанок из числа элитных эскортниц вместо девиц из привокзальных парикмахерских.
Столкнувшись с суровой реальностью, У Чуань без малейшего сожаления сбыл старьёвщику подарочное издание конфуцианского Пятиканония и Четверокнижия. На это сокровище национальной мысли он когда-то три месяца копил деньги, экономя на еде, а в итоге выручил за него сущие гроши, которых едва хватило на три обеда в придорожной забегаловке.
Столкнувшись с суровой реальностью, У Чуань без малейшего сожаления сбыл старьёвщику подарочное издание конфуцианского Пятиканония и Четверокнижия. На это сокровище национальной мысли он когда-то три месяца копил деньги, экономя на еде, а в итоге выручил за него сущие гроши, которых едва хватило на три обеда в придорожной забегаловке.
Но стоило Пейджу слегка пнуть его под столом, как У Чуань тут же вспомнил, кто его наниматель. Он поспешил выразить готовность помочь, высказав лишь робкие опасения: вдруг его скромных познаний не хватит для столь глубоких материй и он невольно исказит суть древних учений?
Но стоило Пейджу слегка пнуть его под столом, как У Чуань тут же вспомнил, кто его наниматель. Он поспешил выразить готовность помочь, высказав лишь робкие опасения: вдруг его скромных познаний не хватит для столь глубоких материй и он невольно исказит суть древних учений?
Граф лишь добродушно рассмеялся и велел гостю отбросить сомнения. Ему хотелось услышать живой, непредвзятый взгляд со стороны, чтобы не вариться в собственном соку. «Не вариться в собственном соку» — так У Чуань мысленно перевёл для себя витиеватую фразу Толстого, суть которой сводилась именно к этому.
Граф лишь добродушно рассмеялся и велел гостю отбросить сомнения. Ему хотелось услышать живой, непредвзятый взгляд со стороны, чтобы не вариться в собственном соку. «Не вариться в собственном соку» — так У Чуань мысленно перевёл для себя витиеватую фразу Толстого, суть которой сводилась именно к этому.
В коллекции графа нашлось больше десятка переводов китайских трактатов, хотя многие из них дублировали друг друга. К примеру, один только трактат «Лунь юй» был представлен в трёх разных версиях. Самым тонким из них оказался изданный в тысяча восемьсот девяносто восьмом году английский перевод избранных глав. Он на удивление точно передавал дух оригинала: слова были подобраны настолько изящно, словно сам Конфуций излагал свои мысли на чистейшем английском.
В коллекции графа нашлось больше десятка переводов китайских трактатов, хотя многие из них дублировали друг друга. К примеру, один только трактат «Лунь юй» был представлен в трёх разных версиях. Самым тонким из них оказался изданный в тысяча восемьсот девяносто восьмом году английский перевод избранных глав. Он на удивление точно передавал дух оригинала: слова были подобраны настолько изящно, словно сам Конфуций излагал свои мысли на чистейшем английском.
Заглянув на титульный лист, У Чуань увидел имя переводчика, выведенное аккуратными иероглифами: Гу Хунмин. О славе этого великого конфуцианца конца эпохи Цин он, конечно же, слышал, а потому к качеству текста у него не возникло никаких вопросов.
Заглянув на титульный лист, У Чуань увидел имя переводчика, выведенное аккуратными иероглифами: Гу Хунмин. О славе этого великого конфуцианца конца эпохи Цин он, конечно же, слышал, а потому к качеству текста у него не возникло никаких вопросов.
Остальные две книги были на русском языке. Одно издание, более раннее, принадлежало перу академика Василия Павловича Васильева. Второе, совсем новое, вышло буквально в этом году под авторством профессора Санкт-Петербургского университета Павла Степановича Попова.
Остальные две книги были на русском языке. Одно издание, более раннее, принадлежало перу академика Василия Павловича Васильева. Второе, совсем новое, вышло буквально в этом году под авторством профессора Санкт-Петербургского университета Павла Степановича Попова.
Перевод Васильева отличался краткостью, но страдал тем же недугом, что и большинство трудов европейских синологов девятнадцатого века. Автор упорно пытался толковать идеи древнекитайских мудрецов сквозь призму христианских догматов и без зазрения совести вырезал целые фрагменты, которые этим догматам противоречили. Из-за этого текст казался сумбурным и лишённым внутренней логики.
Перевод Васильева отличался краткостью, но страдал тем же недугом, что и большинство трудов европейских синологов девятнадцатого века. Автор упорно пытался толковать идеи древнекитайских мудрецов сквозь призму христианских догматов и без зазрения совести вырезал целые фрагменты, которые этим догматам противоречили. Из-за этого текст казался сумбурным и лишённым внутренней логики.
Что касается перевода профессора Попова, то он был самым полным из трёх. Стоило отдать должное автору: стремясь донести до русского читателя красоту китайского слога, он бережно воссоздал оригинальные синтаческие конструкции и риторические приемы, стараясь сберечь ритм повествования и поэтическую симметрию фраз.
Что касается перевода профессора Попова, то он был самым полным из трёх. Стоило отдать должное автору: стремясь донести до русского читателя красоту китайского слога, он бережно воссоздал оригинальные синтаческие конструкции и риторические приемы, стараясь сберечь ритм повествования и поэтическую симметрию фраз.
Слушая, как Лиза, дочь графа, зачитывала отрывки то на русском, то на английском, У Чуань понимал: профессор проделал титаническую работу. Очевидно, он прожил в Китае долгие годы, иначе не смог бы снабдить перевод столь подробными комментариями и историческими справками, которые помогали неподготовленному читателю разобраться во всех тонкостях конфуцианских аллегорий.
Слушая, как Лиза, дочь графа, зачитывала отрывки то на русском, то на английском, У Чуань понимал: профессор проделал титаническую работу. Очевидно, он прожил в Китае долгие годы, иначе не смог бы снабдить перевод столь подробными комментариями и историческими справками, которые помогали неподготовленному читателю разобраться во всех тонкостях конфуцианских аллегорий.
Однако из-за того, что Попов слишком буквально следовал традиционным схоластическим толкованиям китайских комментаторов, его труд вышел перегруженным и тяжеловесным, растеряв лаконичную мудрость оригинала. Пожалуй, эта книга больше подходила на роль научно-популярного очерка о восточной культуре, нежели для глубокого философского осмысления.
Однако из-за того, что Попов слишком буквально следовал традиционным схоластическим толкованиям китайских комментаторов, его труд вышел перегруженным и тяжеловесным, растеряв лаконичную мудрость оригинала. Пожалуй, эта книга больше подходила на роль научно-популярного очерка о восточной культуре, нежели для глубокого философского осмысления.
Слушая чтение Лизы, У Чуань мысленно выуживал из памяти оригинальный текст и сопоставлял его с переводами, комментируя тонкости на английском. Эта кропотливая и утомительная работа вскоре усыпила Пейджа и капитана Сергея — они начали откровенно клевать носом. Лишь сам граф да его дочь внимали каждому слову с неослабевающим интересом.
Слушая чтение Лизы, У Чуань мысленно выуживал из памяти оригинальный текст и сопоставлял его с переводами, комментируя тонкости на английском. Эта кропотливая и утомительная работа вскоре усыпила Пейджа и капитана Сергея — они начали откровенно клевать носом. Лишь сам граф да его дочь внимали каждому слову с неослабевающим интересом.
— Нет, слово «Дао» в этих трёх изречениях нельзя переводить тремя разными понятиями, — терпеливо объяснял У Чуань. — Для русского языка это, возможно, звучит гладко, но при этом теряется сама суть учения. С таким переводом профессор Попов предлагает собственную трактовку, которая не имеет ничего общего с тем Дао, о котором говорил Конфуций.
— Нет, слово «Дао» в этих трёх изречениях нельзя переводить тремя разными понятиями, — терпеливо объяснял У Чуань. — Для русского языка это, возможно, звучит гладко, но при этом теряется сама суть учения. С таким переводом профессор Попов предлагает собственную трактовку, которая не имеет ничего общего с тем Дао, о котором говорил Конфуций.
Толстой живо заинтересовался его словами.
Толстой живо заинтересовался его словами.
— Что же тогда такое Дао в понимании Конфуция? — спросил граф. — И почему вы считаете, что в «Лунь юй» главное не гуманизм, не человеколюбие и не любовь, а именно это Дао?
— Что же тогда такое Дао в понимании Конфуция? — спросил граф. — И почему вы считаете, что в «Лунь юй» главное не гуманизм, не человеколюбие и не любовь, а именно это Дао?
У Чуань на мгновение лишился дара речи. В этот миг он почувствовал себя так, словно защищал диплом перед строгой комиссией. Хуже того — защищаться приходилось на английском языке, пытаясь растолковать тонкости китайской философии. И хотя в последнее время он усердно заучивал англо-русский словарь, выразить многогранную суть понятия «Дао» на иностранном языке было для него той ещё задачей.
У Чуань на мгновение лишился дара речи. В этот миг он почувствовал себя так, словно защищал диплом перед строгой комиссией. Хуже того — защищаться приходилось на английском языке, пытаясь растолковать тонкости китайской философии. И хотя в последнее время он усердно заучивал англо-русский словарь, выразить многогранную суть понятия «Дао» на иностранном языке было для него той ещё задачей.
Поразмыслив, У Чуань прижал пальцы к вискам и, собравшись с мыслями, заговорил:
Поразмыслив, У Чуань прижал пальцы к вискам и, собравшись с мыслями, заговорил:
— Прежде чем мы перейдём к значению слова «Дао», я бы хотел вкратце описать ту эпоху, в которую жил Конфуций.
— Прежде чем мы перейдём к значению слова «Дао», я бы хотел вкратце описать ту эпоху, в которую жил Конфуций.
Граф не совсем понимал, к чему этот далёкий экскурс в историю, но У Чуань был первым за последние два года китайцем, искренне разбиравшимся в родной философии. Толстой был готов слушать его сколько угодно. Он даже жестом подозвал дворецкого Семёна и велел отменить все запланированные на сегодня встречи.
Граф не совсем понимал, к чему этот далёкий экскурс в историю, но У Чуань был первым за последние два года китайцем, искренне разбиравшимся в родной философии. Толстой был готов слушать его сколько угодно. Он даже жестом подозвал дворецкого Семёна и велел отменить все запланированные на сегодня встречи.
У Чуань, не заметив этого, сосредоточился на своих воспоминаниях. Выстроив в голове логическую цепочку из обрывков когда-то усвоенных знаний, он продолжил:
У Чуань, не заметив этого, сосредоточился на своих воспоминаниях. Выстроив в голове логическую цепочку из обрывков когда-то усвоенных знаний, он продолжил:
— Конфуций родился за пять веков до Рождества Христова. В те времена бумаги ещё не знали, а для письма использовали бронзовые сосуды, шёлковые свитки и бамбуковые дощечки.
— Конфуций родился за пять веков до Рождества Христова. В те времена бумаги ещё не знали, а для письма использовали бронзовые сосуды, шёлковые свитки и бамбуковые дощечки.
— Разумеется, самым доступным и популярным материалом в повседневной жизни были бамбуковые и деревянные планки. Они обходились дешёво и долго хранились, но обладали одним существенным недостатком — они были невероятно тяжелы. Небольшой трактат из нескольких сотен иероглифов мог весить добрый пуд.
— Разумеется, самым доступным и популярным материалом в повседневной жизни были бамбуковые и деревянные планки. Они обходились дешёво и долго хранились, но обладали одним существенным недостатком — они были невероятно тяжелы. Небольшой трактат из нескольких сотен иероглифов мог весить добрый пуд.
— Поэтому философы той эпохи, желая донести свои мысли до учеников, стремились к предельной лаконичности. Они оттачивали слог так, чтобы одна короткая фраза вмещала в себя смысл, для выражения которого сегодня потребовались бы сотни слов...
— Поэтому философы той эпохи, желая донести свои мысли до учеников, стремились к предельной лаконичности. Они оттачивали слог так, чтобы одна короткая фраза вмещала в себя смысл, для выражения которого сегодня потребовались бы сотни слов...
— Но какое отношение всё это имеет к самому тексту «Лунь юй»? — не выдержав, нетерпеливо вмешался капитан Сергей.
— Но какое отношение всё это имеет к самому тексту «Лунь юй»? — не выдержав, нетерпеливо вмешался капитан Сергей.
Граф недовольно зыркнул на офицера. Капитан поспешно умолк, а У Чуань продолжил:
Граф недовольно зыркнул на офицера. Капитан поспешно умолк, а У Чуань продолжил:
— Самое прямое. В Китае труды мыслителей той поры принято называть «тонкими словами с великим смыслом». Ни одну фразу, ни один знак нельзя трактовать буквально, опираясь лишь на их поверхностное значение. Необходимо докопаться до сути — понять, что именно пытался выразить философ, вырезая эти иероглифы на бамбуке.
— Самое прямое. В Китае труды мыслителей той поры принято называть «тонкими словами с великим смыслом». Ни одну фразу, ни один знак нельзя трактовать буквально, опираясь лишь на их поверхностное значение. Необходимо докопаться до сути — понять, что именно пытался выразить философ, вырезая эти иероглифы на бамбуке.
— Точно так же, как ключевое понятие «Жэнь» в «Лунь юй» нельзя свести к простому гуманизму или любви к ближнему, так и слово «Дао» в этих изречениях недопустимо дробить на разные по значению термины.
— Точно так же, как ключевое понятие «Жэнь» в «Лунь юй» нельзя свести к простому гуманизму или любви к ближнему, так и слово «Дао» в этих изречениях недопустимо дробить на разные по значению термины.
— На мой взгляд, Конфуций неустанно разъяснял ученикам природу «Жэнь». Однако для того, чтобы приблизиться к этому идеалу добродетели, человек должен сначала постичь «Дао» и сообразовывать свои поступки с его законами. Иными словами, «Жэнь» — это конечная цель, к которой стремился философ, а «Дао» — это объективный закон развития, путь, ведущий к этой благородной цели.
— На мой взгляд, Конфуций неустанно разъяснял ученикам природу «Жэнь». Однако для того, чтобы приблизиться к этому идеалу добродетели, человек должен сначала постичь «Дао» и сообразовывать свои поступки с его законами. Иными словами, «Жэнь» — это конечная цель, к которой стремился философ, а «Дао» — это объективный закон развития, путь, ведущий к этой благородной цели.
— Подобно тому, как на Западе естественные науки изучают законы материального мира, Конфуций стремился открыть законы человеческого общества — то есть Дао, чтобы направить жизнь людей по этому верному пути и достичь всеобщего блага, «Жэнь». Таким образом, Дао включает в себя не только первооснову Вселенной и законы бытия, но и жизненные ориентиры, нравственный закон и правила нашего повседневного общежития...
— Подобно тому, как на Западе естественные науки изучают законы материального мира, Конфуций стремился открыть законы человеческого общества — то есть Дао, чтобы направить жизнь людей по этому верному пути и достичь всеобщего блага, «Жэнь». Таким образом, Дао включает в себя не только первооснову Вселенной и законы бытия, но и жизненные ориентиры, нравственный закон и правила нашего повседневного общежития...

Комментарии

Загрузка...