— Здесь всё непросто, соотечественники. За каждой сделкой кроется предательство, за каждым добрым делом — хитрый умысел. Любая добродетель тщательно просчитывается и обменивается на выгоду. Будьте осторожны! В империи греков ничто не служит тем, чем кажется. — Рассел рассмеялся, откровенно издеваясь над империей. Затем он заметил Эрика. — Эй, ты, щенок из рода Аутвилл, помнишь меня? Я какое-то время служил твоему дяде Роджеру. В последнее время ты знатно пошумел.
Жискар всю жизнь был хитрецом. Держу пари, он и вообразить не мог, что больше всего на него окажутся похожи двое его бастардов. Какая ирония. Провести все дни в компании ломбардцев, носясь с той кроткой овечкой, что родила ему жена-ломбардка... Полагаю, его история подходит к концу.
Прежде чем Эрик успел ответить, Рассел повернулся к стражнику и с издевательской ухмылкой продолжил: — Пропусти всех. Думаете, тут все такие выскочки-нормандцы, как я? Перед вами лорды Нормандии и Северной Франкидии.
Привилегии и честь даны им по праву рождения. Какое право вы, армянский пахарь из Анатолии, имеете вставать у них на пути?
Их родословная древнее, чем у вашего императора. Их власть строилась на крови и родах, а не на заговорах и хитрости. Когда их предки правили своими землями, Комнины, пожалуй, всё еще ковыряли каменистую почву Трапезунда в поисках пропитания.
— Но... — Стражник выглядел растерянным.
— Если возникнут проблемы, пусть Алексий сам придет ко мне. — Затем Рассел посмотрел на Бриниоса. — Верно ведь, лорд Бриниос? Давно не виделись. Тот малец из прошлых лет теперь выглядит весьма лихо.
Передавай привет отцу. Слышал, в последнее время в Адрианополе стояла на удивление жаркая погода. Надеюсь, это не слишком сильно бьет по глазам твоего отца.
Бриниос отвел взгляд и ничего не ответил. Сам же Рассел остался весьма доволен реакцией Бриниоса.
Обоих стражников словно ветром сдуло: они дернули за бронзовые кольца, и массивные створки ворот распахнулись.
Бриниос повел отряд дальше.
Белем посмотрел на Эрика. — Ты что, знаешь его?
— Это неважно. Важно то, что теперь мы его знаем.
Помнил ли Эрика столь мимолетную связь, не имело ни малейшего значения.
Куда важнее было то, что этот нормандский прохвост наглядно показал: он не хранит верность империи и с радостью ухватится за любую возможность сорвать куш покрупнее.
«Самый пресловутый мошенник в империи, бесстыднейший предатель, презреннейший авантюрист, ядовитая змея, полная лжи, самый сквернословящий варвар во всей державе. Для греков его имя — синоним вероломства и хитрости». Бриниос, непривычно разнервничавшись, выругался сквозь зубы.
— Что он тебе сделал? Всю семью уничтожил? — с любопытством глядя на Бриниоса, спросил Белем.
Он всегда считал этого малого на редкость незлопамятным.
— Он выколол моему отцу глаза, — процедил Бриниос.
— Чёрт, почему вы, греки, вечно умудряетесь вляпаться в такую мерзость? Но погоди, ты же говорил, что твой отец был генералом? Как знатный человек мог понести столь суровое наказание? — Белем с удивлением посмотрел на Бриниоса.
— Его отец, должно быть, пытался узурпировать трон. Многие императоры Греческой империи изначально были военачальниками, дорравшимися до власти через мятеж, — пояснил Белем Эрик.
— Какое это вообще имеет отношение к выкалыванию глаз его отцу? Если тот мечал на престол, можно же просто изгнать его. Даже датчане не опустились бы до такой жути, — продолжал допытываться Белем.
— Мне доводилось слышать занятные вещи о греческом троне, — неожиданно встрял Стивен. — Один греческий менестрель сказывал, будто стоит кому-то выколоть глаза византийскому императору, как этот смельчак сам становится императором. Все с этим согласны, и даже константинопольский епископ обязан повиноваться новому правителю, не то император выколет глаза и ему...
— Быть епископом в Греции — так себе карьера, — покачал головой франкский священник.
— Двадцать лет назад Святой Престол принял поистине мудрейшее решение, — добавил другой франкский священник.
— Греки считают ослепленного человека конченым неудачником. Подразумевается, что он лишен всякой чести и авторитета, и у него практически нет шансов вновь заручиться поддержкой, достаточной для захвата трона. За последние двести лет это постепенно стало обычаем среди греков, — продолжил Эрик.
— Это просто унижение. Уж лучше сражаться с победителем до конца, даже если придется пасть от клинка. Погибнуть в бою — вот это честь, — покачал головой Белем.
— По крайней мере, мой отец остался жив. — Бриниос инстинктивно встал на защиту своей родины, вскинув подбородок перед Белемом. — Такой путь проливает меньше всего крови. Признак цивилизованности — сокращать число смертей, беречь жизни, а не упиваться гибелью или находить в ней честь.
— Если вы, люди, считаете это правильным, то нашего мнения никто не спрашивает. — Белем впервые не стал спорить. Вместо этого он хлопнул Бриниоса по плечу.
— Спасибо, — невольно сказал Бриниос. Но сразу после этого посчитал собственный поступок излишним.
Бриниос провел Эрика и его спутников в небольшую комнату, отделенную ширмой, — предбанник.
К ним навстречу вышел человек в длинных белых одеждах, с тонким серебряным жезлом в руке — это был придворный церемониймейстер.
Высокий и исхудалый, с седыми волосами и иссеченным шрамами запавшим лицом, он строго воззрился на Эрика с товарищами, а затем перевел взгляд на толпу «странно одетых» нормандцев за спиной Бриниоса. — Что за неподобающее вторжение, Бриниос? — процедил он.
Его взгляд упал на Белема, а точнее — на повязку на голове, вышитую крестом. — Христа ради, что я вижу? Нормандец, вырядившийся еретиком?
Бриниос, ты должен был заставить их переодеться в подобающие наряды до того, как вести сюда. Только взгляни, во что они одлены! Это высокая аудиенция, а не кастинг в бродячий цирк!
Церемониймейстер говорил по-гречески. Хотя большинство рыцарей не понимали языка, по его тону они легко догадались, что ничего лестного в их адрес не звучит.
— ХЕЙА! — жизнерадостно заорал Белем, приблизившись к церемониймейстеру, и шлепнул ошеломленного чиновника огромной ладонью по спине.
Церемониймейстер качнулся вперед и плашмя рухнул на пол.
Нормандские рыцари грохнули от смеха. Опозоренный церемониймейстер кое-как поднялся на ноги. Он уже собирался обрушить на них проклятия, но прежде чем слова сорвались с губ, заметил шагающих к нему с десяток рыцарей.
Из главного зала непрерывным потоком валили новые нормандские рыцари. Несколько любопытных норманнцев, заинтересовавшись золотой нитью на занавесках, случайно сорвали всю портьеру целиком. Другие опрокинули изящную вазу. Какой-то рыцарь смачно харкнул прямо на пол, а грязь с сапог других воинов окончательно испортила роскошный ковёр.
Он едва не задохлся от ярости, отступая назад и не сводя ошарашенного взгляда с Бриниоса: — Бриниос, зачем ты привел сюда столько варваров?!
— Лорд Энтони, пока они окончательно не вышли из-под контроля, лучше показать их императору как можно скорее. — Бриниос встал перед церемониймейстером спиной к нормандским рыцарям и заговорил с ним на фракийском диалекте.
— Столько нормандцев на аудиенции у императора, да еще и ночью! Согласно придворному этикету, принимать гостей в ночное время — уже само по себе исключение. Это высочайшая честь и привилегия, доступная лишь первому меченосцу, протоспафарию, и имперскому министру, магистру. Ночная аудиенция ограничена числом не более десяти человек за раз, а здесь их по меньшей мере сотня.
(Протоспафарий, или первый меченосец, и магистр, или имперский министр — оба эти звания служат почётными. Первое жалуется полководцам, отличившимся на поле брани, и возводит их в ранг ближайших приближенных и ключевых военных советников императора. Второе даруется высшим гражданским чиновникам, обозначая чрезвычайно высокое положение в структуре управления империи.)
— Всё будет хорошо, лорд Энтони. У императора есть своя стража, помните? Эти саксы люто ненавидят нормандцев, захвативших их родину. Они будут защищать императора ценой собственных жизней.
Тебе не нужно создавать себе лишних проблем на ровном месте. Что сделано, то сделано. Пусть с этой головной болью разбирается сам император, — бросил Бриниос, после чего шепнул церемониймейстеру на ухо: — Их пропустил Рассел. Ты что, ждешь, что он потащит сюда охрану выдворять тех самых людей, которых только что сам и пустил?
— Разве одного Рассела мало? Эта империя вот-вот превратится в сборище варваров. — Лицо церемониймейстера исказилось так, словно он учуял отвратительную вонь, и он с силой топнул по полу.
Тем не менее он согласился на предложение Бриниоса.
Обратившись к неотесанным пришельцам, он сказал: — Не смейте раскрывать рты, пока император к вам не обратится, а если придется отвечать — говорите как можно короче.
Обращаясь к императору, величайте его «василевс» или «государь». Оба титула допустимы.
Когда не говорите с ним, потупите взор и не смейте смотреть на него. Вам понятно?
Знавший греческий язык франкский монах перевел слова церемониймейстера на французский для нормандских рыцарей, что вновь вызвало дружный хохот.
— Прошу прощения, но мы люди свободные. Мы не болтаем как рабы и не трясемся над каждым словом.
— Нам плевать на какого-то греческого императора.
— Это передо мной все на цыпочках ходят, а не наоборот. Греческий император может идти жрать дерьмо.
...
Нормандские рыцари разразились гаммом издевательских криков на французском.
От этого церемониймейстер почувствовал себя униженным пуще прежнего. Хоть французского он и не понимал, чиновник сквозь зубы выругался на фракийском диалекте.
Церемониймейстер провел нормандских рыцарей из предбанника в комнату невероятной роскоши: просторную, с высокими потолками, под сводом которой сиял свет десяти тысяч свечей.
Стены, пол и колонны были высечены из темного мрамора, отполированного до такой гладкости, что их поверхности отражали свет, словно зеркальные глади озер.
Золотой блеск исходил отовсюду: золотые нити вплетались в одеяния и настенные мозаики; все украшения и мебель в комнате были изготовлены из золота — подсвечники, сундуки, кресла, столы, чаши, кувшины, урны и даже сам трон.
Вся комната купалась в медовом сиянии этого драгоценнейшего из металлов.
Как описать чудо этого зала и его прославленного хозяина?
В центре этого великолепного помещения возвышался золотой трон, установленный на многоярусном помосте и убранный расшитой золотом тканью.
К платформе вели три ступени — как говорили, вырезанные из пурпурного мрамора и отполированные до гладкости стекла, а на самой верхней ступени покоилась скамеечка для ног императора.
Само царское седалище больше напоминало не трон, а скамью с двойной спинкой, достаточно широкую, чтобы на ней с комфортом устроились двое рослых мужчин, — и располагалось оно точно под большим центральным куполом.
В углублении купола красовалась мозаика с изображением воскресшего Христа во всей его славе, а под его ногами на греческом языке красовалась надпись: «Царь царей».
Вокруг трона толпилось множество людей — всевозможные придворные чины, почти поголовно облаченные в зеленые, белые или черные одежды.
Ближе всех к трону стояла группа саксов в доспехах византийского покроя со щитами и длинными боевыми топорами наперевес, выглядевших весьма внушительно и грозно.
Они были самым привычным для норманнцев зрелищем в этом роскошном зале.

Комментарии

Загрузка...