Резиденция наместника располагалась в Западном городе. Место это было скромным — в отличие от пышных управ окружных правителей, усадьба Чжун Вэня служила лишь координационным центром, где принимались ключевые решения, а не велась рутинная бумажная работа. Да и штат здесь держали самый скромный. Вторя новому лозунгу Его Величества — «эффективность превыше всего», — гражданские и военные ведомства по всей стране сейчас активно сокращали списки чиновников. И Лошуй, богатейшая из шести областей Великой Тан, разумеется, должна была первой показать пример.
Резиденция наместника располагалась в Западном городе. Место это было скромным — в отличие от пышных управ окружных правителей, усадьба Чжун Вэня служила лишь координационным центром, где принимались ключевые решения, а не велась рутинная бумажная работа. Да и штат здесь держали самый скромный. Вторя новому лозунгу Его Величества — «эффективность превыше всего», — гражданские и военные ведомства по всей стране сейчас активно сокращали списки чиновников. И Лошуй, богатейшая из шести областей Великой Тан, разумеется, должна была первой показать пример.
Сам наместник, Чжун Вэнь, обычно трудился здесь весь день, а в напряжённые времена и вовсе оставался на ночь. Сейчас, накануне Великого торжества музыки, забот только прибавилось: в Цинханчэн нескончаемым потоком прибывали чужеземцы и торговые суда. Безопасность, досмотры, порядок на площадках — за всем требовался глаз да глаз. Мелкие сборища вполне могла уладить городская управа, но столь грандиозное событие требовало личного контроля Чжун Вэня.
Сам наместник, Чжун Вэнь, обычно трудился здесь весь день, а в напряжённые времена и вовсе оставался на ночь. Сейчас, накануне Великого торжества музыки, забот только прибавилось: в Цинханчэн нескончаемым потоком прибывали чужеземцы и торговые суда. Безопасность, досмотры, порядок на площадках — за всем требовался глаз да глаз. Мелкие сборища вполне могла уладить городская управа, но столь грандиозное событие требовало личного контроля Чжун Вэня.
По правде говоря, наместник не навещал родной дом уже пять дней. Из-за навалившихся дел ему приходилось ночевать прямо на лавке в боковом кабинете резиденции.
По правде говоря, наместник не навещал родной дом уже пять дней. Из-за навалившихся дел ему приходилось ночевать прямо на лавке в боковом кабинете резиденции.
Потому-то вошедшая без стука супруга, едва взглянув на мужа, так и застыла на пороге:
Потому-то вошедшая без стука супруга, едва взглянув на мужа, так и застыла на пороге:
— Кто не знает, что ты на службе, решит, будто ты только что из глухой тайги выбрался.
— Кто не знает, что ты на службе, решит, будто ты только что из глухой тайги выбрался.
Чжун Вэнь и в обычное время носил бороду, но всегда тщательно ухаживал за ней. Теперь же, после бессонных ночей, его лицо заросло дикой, всклокоченной щетиной, которая сливалась со спутанными волосами. Наместник сейчас походил не на высшего чиновника империи, а на лесного дикаря.
Чжун Вэнь и в обычное время носил бороду, но всегда тщательно ухаживал за ней. Теперь же, после бессонных ночей, его лицо заросло дикой, всклокоченной щетиной, которая сливалась со спутанными волосами. Наместник сейчас походил не на высшего чиновника империи, а на лесного дикаря.
Услышав голос жены, он даже не поднял головы. Нахмурившись, он продолжал изучать схему расположения фестивальных площадок.
Услышав голос жены, он даже не поднял головы. Нахмурившись, он продолжал изучать схему расположения фестивальных площадок.
— Что стряслось? — сухо спросил он.
— Что стряслось? — сухо спросил он.
Женщина подошла ближе и бесцеремонно накрыла ладонью чертёж:
Женщина подошла ближе и бесцеремонно накрыла ладонью чертёж:
— Нашего Кан-эра избили!
— Нашего Кан-эра избили!
Чжун Вэнь медленно перевёл взгляд на её пальцы и приподнял бровь:
Чжун Вэнь медленно перевёл взгляд на её пальцы и приподнял бровь:
— Руку убери.
— Руку убери.
— Ему всё лицо разукрасили, так опухло — живого места нет! Лекарь говорит, едва калекой на всю жизнь не остался!
— Ему всё лицо разукрасили, так опухло — живого места нет! Лекарь говорит, едва калекой на всю жизнь не остался!
Чжун Вэнь медленно повернул голову к жене. Сквозь копну спутанных волос его глаза блеснули звериной, пугающей свирепостью.
Чжун Вэнь медленно повернул голову к жене. Сквозь копну спутанных волос его глаза блеснули звериной, пугающей свирепостью.
— Руку. Убери — именно так.
— Руку. Убери — именно так.
Наткнувшись на этот взгляд, женщина испуганно отдёрнула ладонь и попятилась. Её запал тут же угас, а голос задрожал:
Наткнувшись на этот взгляд, женщина испуганно отдёрнула ладонь и попятилась. Её запал тут же угас, а голос задрожал:
— Тебя днями и ночами дома не дождёшься... Собственного сына средь бела дня обижают...
— Тебя днями и ночами дома не дождёшься... Собственного сына средь бела дня обижают...
Наместник вернулся к сверке чертежей.
Наместник вернулся к сверке чертежей.
— Парню уже пятнадцать, он вступает в пору зрелости. С этого дня забудь слово «обижают». Это называется иначе — «слабость».
— Парню уже пятнадцать, он вступает в пору зрелости. С этого дня забудь слово «обижают». Это называется иначе — «слабость».
— Кан-эр рос в благородном доме, а не в грязи, как ты в своей молодости! Откуда ему знать...
— Кан-эр рос в благородном доме, а не в грязи, как ты в своей молодости! Откуда ему знать...
— Вон.
— Вон.
Она опешила и захлопала ресницами, не веря собственным ушам:
Она опешила и захлопала ресницами, не веря собственным ушам:
— Что ты сказал?
— Что ты сказал?
Чжун Вэнь наконец соизволил поднять на неё тяжёлый взор:
Чжун Вэнь наконец соизволил поднять на неё тяжёлый взор:
— Пользуясь положением супруги наместника, ты без доклада врываешься в государственное учреждение. Хочешь примерить на себя палочные удары?
— Пользуясь положением супруги наместника, ты без доклада врываешься в государственное учреждение. Хочешь примерить на себя палочные удары?
Её губы мелко задрожали, к горлу подступили горькие слёзы. Она происходила из знатного рода Ван из Цинханчэна и с пелёнок не знала ни в чём отказа. Выходя замуж за молодого, подающего надежды военачальника, она верила, что обретает надёжную опору. Но за все эти годы Чжун Вэнь, этот неотесанный солдафон, так и остался для неё чужаком — холодным, суровым и совершенно непрошибаемым.
Её губы мелко задрожали, к горлу подступили горькие слёзы. Она происходила из знатного рода Ван из Цинханчэна и с пелёнок не знала ни в чём отказа. Выходя замуж за молодого, подающего надежды военачальника, она верила, что обретает надёжную опору. Но за все эти годы Чжун Вэнь, этот неотесанный солдафон, так и остался для неё чужаком — холодным, суровым и совершенно непрошибаемым.
Гневно взмахнув широкими рукавами, она развернулась и, едва сдерживая рыдания, бросилась прочь из управы. Стоявшие в карауле стражники недоуменно переглядывались. Пробежавшая мимо госпожа едва не сбила с ног старого генерала Чэна, который как раз направлялся к наместнику. Проводив разгневанную и заплаканную женщину озадаченным взглядом, старый вояка лишь покачал головой.
Гневно взмахнув широкими рукавами, она развернулась и, едва сдерживая рыдания, бросилась прочь из управы. Стоявшие в карауле стражники недоуменно переглядывались. Пробежавшая мимо госпожа едва не сбила с ног старого генерала Чэна, который как раз направлялся к наместнику. Проводив разгневанную и заплаканную женщину озадаченным взглядом, старый вояка лишь покачал головой.
Впрочем, семейные неурядицы начальства его не касались. Дела службы были куда важнее.
Впрочем, семейные неурядицы начальства его не касались. Дела службы были куда важнее.
Подойдя к дверям кабинета, генерал почтительно сложил руки перед грудью и зычно произнёс:
Подойдя к дверям кабинета, генерал почтительно сложил руки перед грудью и зычно произнёс:
— Командующий управлением городских ворот, генерал Чэн Тэхоу, прибыл с докладом чрезвычайной важности!
— Командующий управлением городских ворот, генерал Чэн Тэхоу, прибыл с докладом чрезвычайной важности!
Чжун Вэнь поднял голову:
Чжун Вэнь поднял голову:
— Входи.
— Входи.
— Слушаюсь!
— Слушаюсь!
Посмотрев на своего давнего соратника, наместник вздохнул:
Посмотрев на своего давнего соратника, наместник вздохнул:
— Лао Чэн, к чему этот официоз между нами? Говори как есть, что стряслось.
— Лао Чэн, к чему этот официоз между нами? Говори как есть, что стряслось.
— Прошлой ночью неизвестный прорвался через Южные ворота, — тяжело вздохнул старый генерал. — Попутно ранил твоего наследника и увёл с собой барышню Линь. Схватить наглеца не удалось. Вина полностью на мне, приму любое наказание.
— Прошлой ночью неизвестный прорвался через Южные ворота, — тяжело вздохнул старый генерал. — Попутно ранил твоего наследника и увёл с собой барышню Линь. Схватить наглеца не удалось. Вина полностью на мне, приму любое наказание.
Чжун Вэнь слегка нахмурился:
Чжун Вэнь слегка нахмурился:
— Так Чжун Кана отделал тот самый нарушитель?
— Так Чжун Кана отделал тот самый нарушитель?
На лице Чэн Тэхоу отразилось крайнее смущение:
На лице Чэн Тэхоу отразилось крайнее смущение:
— Если быть до конца точным... его покусала собака этого нарушителя...
— Если быть до конца точным... его покусала собака этого нарушителя...
После того как генерал во всех деталях расписал нелепую ночную стычку, он сокрушённо покачал головой:
После того как генерал во всех деталях расписал нелепую ночную стычку, он сокрушённо покачал головой:
— Моя оплошность. Фестиваль на носу, следовало заранее усилить караулы у каждых ворот.
— Моя оплошность. Фестиваль на носу, следовало заранее усилить караулы у каждых ворот.
— Раз уж сам Шан Сюньхуань не смог сдержать этого лазутчика в маске, твоей вины тут нет, — Чжун Вэнь ободряюще похлопал соратника по плечу. — На днях поговорю со старым Хуном, может, выпрошу у него парочку мастеров ступени Попирания облаков для усиления постов. Сам-то ты как, цел?
— Раз уж сам Шан Сюньхуань не смог сдержать этого лазутчика в маске, твоей вины тут нет, — Чжун Вэнь ободряюще похлопал соратника по плечу. — На днях поговорю со старым Хуном, может, выпрошу у него парочку мастеров ступени Попирания облаков для усиления постов. Сам-то ты как, цел?
— Да что мне сделается! — отмахнулся Чэн Тэхоу. — Такие мастера со мной и связываться не станут, у них свои цели.
— Да что мне сделается! — отмахнулся Чэн Тэхоу. — Такие мастера со мной и связываться не станут, у них свои цели.
— И то верно. Главное — сам невредим, — кивнул наместник. — Иди к себе, а поимку этого ночного гостя мы перепоручим Духовному приказу. У них на подобных паршивцев нюх натаскан.
— И то верно. Главное — сам невредим, — кивнул наместник. — Иди к себе, а поимку этого ночного гостя мы перепоручим Духовному приказу. У них на подобных паршивцев нюх натаскан.
Старый вояка широко улыбнулся:
Старый вояка широко улыбнулся:
— Так точно!
— Так точно!
Едва за генералом закрылась дверь, доброжелательная мина сползла с лица Чжун Вэня, уступив место привычной маске холодного равнодушия.
Едва за генералом закрылась дверь, доброжелательная мина сползла с лица Чжун Вэня, уступив место привычной маске холодного равнодушия.
Для Лао Чэня подобная дерзость казалась из ряда вон выходящим событием, чуть ли не первым за долгие годы. Но наместник знал горькую правду: за последние седмицы тайными путями в Цинханчэн проникло уже не меньше дюжины чужаков, и каждый из них был опасным, высококлассным мастером.
Для Лао Чэня подобная дерзость казалась из ряда вон выходящим событием, чуть ли не первым за долгие годы. Но наместник знал горькую правду: за последние седмицы тайными путями в Цинханчэн проникло уже не меньше дюжины чужаков, и каждый из них был опасным, высококлассным мастером.
Одни искусно меняли личины, выдавая себя за благообразных торговцев или паломников. Другие, владея техникой черепашьего дыхания, сутками висели под днищами речных судов, обманывая бдительность патрулей. Хитростям не было числа. Кого-то удавалось засечь, но не удавалось взять живым, о большинстве же власти города даже не догадывались.
Одни искусно меняли личины, выдавая себя за благообразных торговцев или паломников. Другие, владея техникой черепашьего дыхания, сутками висели под днищами речных судов, обманывая бдительность патрулей. Хитростям не было числа. Кого-то удавалось засечь, но не удавалось взять живым, о большинстве же власти города даже не догадывались.
И вся эта разношёрстная свора слеталась в город по одной-единственной причине. Всех этих навозных мух, затаившихся в тени, приманил старый лис Линь Аньфэн.
И вся эта разношёрстная свора слеталась в город по одной-единственной причине. Всех этих навозных мух, затаившихся в тени, приманил старый лис Линь Аньфэн.
Простолюдинам внушили, будто богатейший человек Поднебесной собирается выставить на торги во время Великого торжества некую редкую диковинку. Но в теневых кругах и на чёрном рынке уже давно ходило иное, куда более интригующее послание, раскрывающее истинную суть этого так называемого сокровища.
Простолюдинам внушили, будто богатейший человек Поднебесной собирается выставить на торги во время Великого торжества некую редкую диковинку. Но в теневых кругах и на чёрном рынке уже давно ходило иное, куда более интригующее послание, раскрывающее истинную суть этого так называемого сокровища.
Чжун Вэнь догадывался, что именно за лот приготовил старый купец. Честно говоря, окажись его предположение верным, за подобную вещь великие державы без колебаний развязали бы войну — её ценность была поистине безграничной.
Чжун Вэнь догадывался, что именно за лот приготовил старый купец. Честно говоря, окажись его предположение верным, за подобную вещь великие державы без колебаний развязали бы войну — её ценность была поистине безграничной.
А вот как это отразится на безопасности Цинханчэна и не полетит ли с плеч голова самого Чжун Вэня, когда всё полетит к чертям, — Линь Аньфэна нимало не заботило.
А вот как это отразится на безопасности Цинханчэна и не полетит ли с плеч голова самого Чжун Вэня, когда всё полетит к чертям, — Линь Аньфэна нимало не заботило.
Ни один здравомыслящий человек не мог разгадать, какую игру затеял этот старик. Но даже зная, что впереди их ждёт искусно расставленный капкан, разве мог хоть один искатель силы устоять перед искушением прикоснуться к величайшей тайне мира?
Ни один здравомыслящий человек не мог разгадать, какую игру затеял этот старик. Но даже зная, что впереди их ждёт искусно расставленный капкан, разве мог хоть один искатель силы устоять перед искушением прикоснуться к величайшей тайне мира?
Сам Чжун Вэнь оставался холоден к сокровищу. Его переполняло лишь глухое раздражение. Наместник искренне полагал, что на землях Великой Тан вообще не должно быть места дельцам калибра Линь Аньфэна. Слишком раскидисты его связи, слишком огромно богатство — способное потягаться с государевой казной, — и слишком лжив его изворотливый ум. Подобные люди — раковая опухоль на теле империи.
Сам Чжун Вэнь оставался холоден к сокровищу. Его переполняло лишь глухое раздражение. Наместник искренне полагал, что на землях Великой Тан вообще не должно быть места дельцам калибра Линь Аньфэна. Слишком раскидисты его связи, слишком огромно богатство — способное потягаться с государевой казной, — и слишком лжив его изворотливый ум. Подобные люди — раковая опухоль на теле империи.
Но правитель Великой Тан, увы, придерживался иного мнения. С самого восшествия на престол нынешний император один за другим издавал указы, поощряющие торговлю. А область Лошуй, зажатую на стыке границ трёх великих держав, Его Величество и вовсе повелел превратить в торговое сердце Поднебесной.
Но правитель Великой Тан, увы, придерживался иного мнения. С самого восшествия на престол нынешний император один за другим издавал указы, поощряющие торговлю. А область Лошуй, зажатую на стыке границ трёх великих держав, Его Величество и вовсе повелел превратить в торговое сердце Поднебесной.
Торговое сердце... Какая нелепость! Эти торгаши — обычные пиявки. Они не грызут гранит наук, не пашут землю, не создают ничего своими руками. Вся их жизнь — обман и спекуляция ради наживы, изощрённый грабёж простого люда. Богачи жируют, бедняки нищают. Если империя продолжит идти по этому пути, то о каком величии и процветании Великой Тан может идти речь?
Торговое сердце... Какая нелепость! Эти торгаши — обычные пиявки. Они не грызут гранит наук, не пашут землю, не создают ничего своими руками. Вся их жизнь — обман и спекуляция ради наживы, изощрённый грабёж простого люда. Богачи жируют, бедняки нищают. Если империя продолжит идти по этому пути, то о каком величии и процветании Великой Тан может идти речь?
Тем более сейчас, когда прямо у границ Лошуй притаились смертельные враги. Великая Чу, прикрываясь неприступными хребтами Тайвэй, выжидает удобного момента для броска. Династия Ся на словах признаёт наше верховенство, а на деле исподтишка сосёт соки из империи, точно паразит. Границы в опасности, мир не объединён, а верховная власть вместо укрепления армии тешится какими-то рыночными бреднями!
Тем более сейчас, когда прямо у границ Лошуй притаились смертельные враги. Великая Чу, прикрываясь неприступными хребтами Тайвэй, выжидает удобного момента для броска. Династия Ся на словах признаёт наше верховенство, а на деле исподтишка сосёт соки из империи, точно паразит. Границы в опасности, мир не объединён, а верховная власть вместо укрепления армии тешится какими-то рыночными бреднями!
Чжун Вэнь опустил взгляд на расстеленную перед ним карту фестивальных кварталов и пренебрежительно фыркнул.
Чжун Вэнь опустил взгляд на расстеленную перед ним карту фестивальных кварталов и пренебрежительно фыркнул.
Он начал свой путь простым рекрутом в далёкой области Цинъе. Спустя пять лет суровой службы уже командовал кораблями во флоте Свирепого Дракона на континенте Цанлань, а позже заслужил перевод в прославленную Армию Парящего Снега, дислоцированную в области Модо, — элитный корпус воинов с алебардами, наводивший ужас на врагов империи. Вся его жизнь прошла в седле и походах. Когда покойный император осыпал его милостями и милостиво спросил, в какой из областей он желает наместничать, Чжун Вэнь, не задумываясь, ответил:
Он начал свой путь простым рекрутом в далёкой области Цинъе. Спустя пять лет суровой службы уже командовал кораблями во флоте Свирепого Дракона на континенте Цанлань, а позже заслужил перевод в прославленную Армию Парящего Снега, дислоцированную в области Модо, — элитный корпус воинов с алебардами, наводивший ужас на врагов империи. Вся его жизнь прошла в седле и походах. Когда покойный император осыпал его милостями и милостиво спросил, в какой из областей он желает наместничать, Чжун Вэнь, не задумываясь, ответил:
— Желаю отправиться в Лошуй, дабы спать на мече в ожидании зари и вечно стоять на страже рубежей.
— Желаю отправиться в Лошуй, дабы спать на мече в ожидании зари и вечно стоять на страже рубежей.
И к чему он пришёл? Разучился крепко держать копьё, позабыл лихую кавалерийскую рубку. Вместо этого он торчит в душной управе и лишается сна из-за какого-то балагана с песнопениями.
И к чему он пришёл? Разучился крепко держать копьё, позабыл лихую кавалерийскую рубку. Вместо этого он торчит в душной управе и лишается сна из-за какого-то балагана с песнопениями.
«Эх, Чжун Вэнь, Чжун Вэнь... — наместник посмотрел на свои огрубевшие от бумаг ладони. — Неужели ты и впрямь постарел?»
«Эх, Чжун Вэнь, Чжун Вэнь... — наместник посмотрел на свои огрубевшие от бумаг ладони. — Неужели ты и впрямь постарел?»

Комментарии

Загрузка...